Револьвер

      Коридор. Темное дерево, черные обои с синими прожилками, сумрачное освещение. Бесконечное количество поворотов и дверей, но даже если идти по прямой, кажется, что это может занимать вечность.       Вэл выкупил дом ради этого коридора.       Правда, он намеревался поменять оформление, но когда заметил, что, пройдясь по коридору, посетители мрачнели, даже если на входе у них было восхитительное настроение, оставил все как есть. Так и должно быть. Ты не должен радоваться, придя в гости к Палачу, ты не должен чувствовать себя комфортно, оказавшись в полиции. Личные комнаты он оформил в теплых тонах, добавил света и большие окна, но в этой части здания был его офис.       Вэл шел к своему кабинету, синие глаза глядели сквозь встречных работников, разлетающихся по комнатам, черные волосы до лопаток струились по устало опущенным плечам, обрамляли тонкие скулы на бледном лице. Гул ударов от шагов мужчины в строгом костюме разлетался эхом по округе.       Как-то раз, лет двадцать назад, с ним случилась забавная история. Вэл всегда выглядел не старше двадцати, потому как именно в двадцать его обратили. Большинство вампиров знало его в лицо: если не встречались лично, то, благодаря цифровому веку, видели на фотографиях. Но самые юные, как правило, не интересуются ни политикой, ни, к сожалению, законами общества, частью которого они теперь стали. И именно такого наивного двухмесячного олуха каким-то недоразумением принесло в кабинет Палача. Судя по всему, он даже не попытался разузнать хоть что-то о ведомстве до того, как оказаться там, поэтому, когда Вэл прошел в кабинет, он принял его за рядового сотрудника. И вот, с ужасом озираясь, этот неофит поведал, что буквально только что, за пару мгновений до появления Вэла, он собственными ушами слышал шаги не кого-нибудь, а Смерти, собственной персоной. Так как неофит до последнего не связал эти два события, Вэл предпочел в его присутствии сдержать серьезную мину. Оставшись же в одиночестве — ржал как конь. Когда почти пятьсот лет занимаешь должность Палача, у тебя развивается соответствующее чувство юмора, поэтому половицы коридора он приказал заменить на музыкальное венге, чтобы шаги давали еще больше звука.       В редкие особые дни, когда удавалось провернуть невероятно сложное дело, внимательно осмотревшись и убедившись, что в окрестностях поместья остались только самые преданные из его детей, он позволял себе партию чечетки в народных ирландских мотивах.       С каждым годом такое случалось все реже. И когда был последний раз, Вэл уже не помнил.       Коридор наконец-то закончился, Вэл открыл дверь.       Те же обои, тот же стиль, из мебели рабочий стол и кресло с высокой спинкой у стены, в центре комнаты стул. На стуле расположился Гэбриэл, оседлав спинкой вперед, на столе красовалась очередная шляпа, на этот раз из коричневой кожи, как всегда родственница пуританской прабабки и современной сестры. У Гэбриэла даже после обращения сохранилась любовь к головным уборам, может как ностальгия по пуританскому ордену охотников, может быть как дань уважения лихим детективам середины двадцатого века.       — Как прошло? — Вэл обошел Гэбриэла со спины, заметил несколько дыр от пуль на бортах кожаного плаща-пальто, царапины на спине и даже следы от зубов на рукаве. Нужно будет сказать ему сменить верхнюю одежду. Являться в таком на суд перед Ковеном нельзя.       — Гладко, что череп моего бати. Чрезвычайно. Прямо как по маслу, все документы на самом видном месте, все явки-пароли, сказка просто, — горько ухмыльнулся Гейб.       — Успели, значит, — кивнул Вэл. Заняв свое место в кресле он открыл ноутбук. — Что в документах?       — Первосортное дистиллированное дерьмо.       От него несло порохом, бензином, чужой кровью и… его собственным запахом, Вэла. Ото всех детей будет пахнуть их Создателем. А когда-то от него пахло…       Вэл тяжело вздохнул, скрестил перед губами пальцы в кулак.       — Плохо. Но у нас есть показания Арнальда Эструка и его дитя. Для того, чтобы прижать Антонио и его Сира материала достаточно. Они проводили опыты над кровью бессмертных, точка. А что они там хотели…       — Да ладно, — Гэбриэл фыркнул, наклонился вперед, упираясь рукой в спинку стула. Каким-то чудом ему удавалось расположиться с комфортом на стуле, который был специально сконструирован, чтобы быть неудобным. — В жизни не поверю, что тебе ни капли не интересно, какие они там эксперименты ставили, и что в результате выяснили.       — Меня устраивает, что эти эксперименты прекратятся, — пальцы бегали по клавиатуре, Вэл отправлял письма электронной почтой тем из не-мертвых, кто пользовался благами цивилизации. К остальным придется отправлять новообращенных с бумажными рукописными вариантами.       — Поверить не могу, Валентайн Хоган зассал? — так как Вэл попросту проигнорировал этот выпад, Гейб переформулировал вопрос. — Неужели тебя пугает, что они могли раскопать?       — Если бы меня это пугало, я бы наоборот сейчас переворачивал землю, лишь бы выяснить, насколько все плохо, не находишь? — Вэл разговаривал с ним, продолжая копаться в ноутбуке. Рядовым участникам заседания отправит приглашения Элизабет, но Ковен должен был получить сообщения от Палача лично, иначе они могли запросто не явиться, а значит, придется назначать новое. К тому же, к каждому древнему упырю требовался свой подход, кому-то достаточно двух предложений с указанием времени и места, а кому-то нужно написать целую поэму, поинтересовавшись, как идет бизнес и как чувствуют себя старшие дети, даже если Вэл только вчера разговаривал с ними лицом к лицу.       Гэбриэл внимательно наблюдал за возней Вэла, улыбка на лице бывшего охотника, ныне детектива ведомства Палача Ковена, расплылась от уха до уха.       — Черт бы тебя подрал. Ты действительно боишься, просто ты уже в курсе.       Это заставило Вэла прервать невероятно важный процесс. Он оторвался от изучения строчек, взглянул поверх экрана на Гейба.       — Гэбриэл, мне кажется, или тебе самому чрезвычайно интересно узнать, чем же закончились эти эксперименты? Нет, это конечно замечательно, что ты проявляешь интерес хоть к чему-то кроме истребления сородичей всеми возможными и невозможными способами, но тогда причем тут мой «страх», уточни пожалуйста, — снова вернулся к набору текста Вэл.       — Давай уже, колись, что такого там накопал Эструк-младший и зигующая братия. Мы произошли от обезьян? От комаров? В палеолите пьяная летучая мышь укусила неандертальца-шизофреника, и понеслась?       Вэл отодвинул ноутбук, задев шляпу, но та продолжила лежать на углу стола. Пару мгновений он рассматривал ее. Несуразный и откровенно убогий элемент одежды, но на голове Гэбриэла любая смотрелась так, будто он купил ее не в третьесортном магазине для косплея, а прямо в салоне Версаче.       — Судя по всему, они исследовали связь Сира и дитя. А также искали способ разорвать эту связь.       — Среди не-мервых все еще есть идиоты, которые не включают в первую беседу с дитя пункт «ты не можешь снова пить мою кровь без моего согласия, прямо или косвенно, бла-бла-бла»…       — А они и не собирались пить кровь своих Создателей, весь смысл как раз в том, чтобы получить освобождение от уз крови и без повторного обращения.       — Ладно, — Гэбриэл нахмурился, задумался, — допустим, хотя мне кажется логичнее другая цель. Создание армии вампиров без необходимости выдуть литр крови другого вампира, в следствии чего эта связь и появляется. Представь, щелкнешь пальцами, и пожалуйста, у тебя готовый отряд альфа, при этом и ты сам в сухофрукт не превратился и вполне боеспособен. Тебя ведь именно это так взбудоражило?       — Создание такой армии подразумевает огромное количество уже готовых вампиров, которым ты еще и должен доверять. Мудрено и маловероятно, но и такой вариант не будем списывать со счетов.       — Значит, дело не в армии. Тогда что?       Вэл продолжал разглядывать шляпу. Слишком она напоминала головные уборы ордена. Последний раз он видел такие в ночь, когда орден устроил облаву на поместье его Семьи, когда на собрание стеклись буквально все потомки его Сира. Выжили только Вэл и Элизабет. И Гэбриэл.       Вампиры нередко обращали людей против их воли. Нет, чаще всего люди сами на коленях умоляли подарить им бессмертие, предлагая взамен кто во что горазд: власть, деньги, женщин и мужчин, любые возможные и невозможные блага. Но случались и обращения без добровольного согласия. Иногда это был вопрос срочности, когда нужны были дополнительные руки и ноги, которые при этом будут безукоснительно выполнять твои приказы, иногда такое происходило вследствие банальной жестокости и извращенной мести. Обращение против воли влекло за собой определенные риски. Некоторые, почувствовав безграничную силу, сходили с ума, нарушали законы Ковена и, в конце-концов, устранялись руками Палача и его подручных. Некоторые, под давлением неразрешимых моральных и религиозных дилемм медленно, но неизбежно превращались в тех, какими обычно выставляет вампиров современный кинематограф. Лишенные разума монстры, с вечно обнаженными когтями и клыками, которых заботит только жажда и охота. Это превращение в обществе бессмертных получило название «кровавое безумие».       Создатель Вэла часто обращал против воли, а потом, будучи Палачом, сам истреблял своих же детей, кто после становления терял рассудок. Вэл пообещал себе, что никогда не сделает подобного. И нарушил свое обещание в ночь, когда обратил Гэбриэла.       К счастью, он справился, Гэбриэл был первым и единственным охотником, кто пережил обращение и не впал в кровавое безумие. Правда, с точки зрения Ковена, у Гэбриэла была просто более легкая форма, или же он еще не вошел в финальную стадию с окончательной трансформацией.       Что будет, если Гэбриэл получит свободу от уз крови? Что будет, когда он ее получит?       — Ты хотел бы избавиться от моего влияния на тебя?       — А какое дитя не хотело бы? — дурашливо развел руками Гейб. — Не будем брать в расчет Элизабет, она твоя фанатка, мне кажется, где-то в глубине ее кулуаров есть посвященный тебе алтарь, на котором…       — Отвечай на вопрос.       Хорошее настроение Гэбриэла как рукой сняло. Улыбка погасла, глаза остекленели.       — Да.       Вэл ненавидел эту метаморфозу. Иногда Гэбриэл умудрялся взбесить его настолько, что Вэл специально использовал узы крови и неспособность создания перечить воле Сира. Иногда фразы в форме приказа случались спонтанно. Раньше, особенно в первые сто, сто пятьдесят лет после его обращения, такие приказы мгновенно приводили Гэбриэла в ярость, кипящую лавой сдерживаемых эмоций. Но сейчас Вэл всегда получал в ответ это холодное, каменное лицо.       Гэбриэл ненавидел, когда Вэл после, казалось бы, милой и спокойной беседы будто указывал ему на свое место, напоминая «ты всего лишь мое творение, и будешь делать то, что я тебе скажу». Но в последнее время еще больше его бесило это выражение растерянности на лице Вэла сразу после такого приказа.       Вэл хотел спросить его, хочет ли Гэбриэл по-прежнему убить его, но не стал, так как думал, что уже знает ответ.       Гейб хотел заставить Вэла ответить ему, зачем Вэл на самом деле его обратил, но знал, что не сможет сделать это физически.       А даже если и удастся, то наверняка этот самовлюбленный, надменный кусок…       — К нам пришло обращение от Шерифов на севере Эл-Эй, — Вэл придвинул к себе ноутбук, вернулся к изучению текста на экране, — там уже пять лет бродит какой-то маньяк, возможно брошенка-новообращенный, скорее всего, уже в кровавом безумии. Шерифы не справляются, просят помощи. Возьмешь у Элизабет дело и контакты. Выясни, что там творится, Ковен выразил желание, чтобы именно ты занялся этим. У нас и так на севере ослабло влияние, и то что Шерифы хрен пинают, только усугубляет ситуацию, но постарайся никого кроме этого брошенки не порешить. С Шерифами будем разбираться в административном порядке. И да, к концу этой недели ты нужен мне в Даунтауне. Состоится суд над Антонио Скварчалупи, ты будешь одним из свидетелей обвинения.       — Еще приказы?       — Выброси, пожалуйста, это пальто и найди что-то менее дырявое и порванное, к моменту, когда явишься на суд. Это все, можешь идти.       Дверь с грохотом закрылась.       Вэл оторвался от экрана. Тяжело выдохнул. И закрыв лицо ладонями замер над клавиатурой. Шляпа осталась лежать на столе.       В целом, не произошло ничего особенного. Он чувствовал себя измотанным и потерянным, но все же сейчас было не так уж плохо. Да, они могли часами изводить друг друга жестокими издевками, даже поорать матом, и все же им удалось как-то сработаться. Как два взаимно ненавидящих родственника, вынужденных вести общий бизнес. Мечтал ли Вэл о другом раскладе? Безусловно. И все же это намного лучше того, с чего они начинали.       Сделав пару вдохов, просто чтобы отвлечься от мыслей, Вэл сконцентрировался на работе. В первую очередь нужно было отправить бумажные письма, чтобы они вовремя дошли до адресатов, так что нет времени отдыхать, пора заняться делом.       Гейб молча вышел из поместья, не замечая, как перед ним расступаются настороженные работники. Папку с делом он выбросил в первую же урну на улице. Во-первых, раз Шерифы до сих пор не нашли нарушителя, то информацию нужно собирать с нуля, а свои оправдания, почему же они не смогли сами справиться с пустяковым заданием, пусть запихнут себе в задницу. Во-вторых… в задницу самого Вэла. Просто в задницу.       Руки чесались, хотелось набить ему морду, сломать о его голову его дорогущий ноутбук, придушить, сомкнув на такой хрупкой на вид шее свои пальцы. Но ничему из этого никогда не было суждено исполниться. Придется отводить душу на маньяке, ведь даже Шерифов ему трогать запретили.       Но больше всего его бесило, что он в который раз так и не задаст самый главный вопрос, который вертелся у него на языке с самого первого дня, когда его обратили.       Зачем?       Была ли эта извращенная месть? Была ли это действительно, как он сам заявил, острая необходимость, и Вэл был вынужден? Или все эти его истории про вынужденность просто развод, своего рода долгоиграющая издевка, и каждый раз, когда Гэбриэл сдерживал себя от этого вопроса и оставлял Вэла в кабинете одного, тот умирал от хохота, потому что Гэбриэл последний доверчивый идиот?       Почему? Почему он до сих пор не отпустит его? Страх? Извращенный расчет? Обычная издевка? Да-да, я все еще распутываю то самое дело, конечно-конечно, пятьсот лет никак не раскрою, и только поэтому ты все еще на привязи, нет-нет, что ты, дело вовсе не в том, что мне просто доставляет удовольствие мысль, что ты последний кретин, который верит каждому моему слову…       Он оседлал свой байк и тронулся с места почти тут же, прильнув к баку. Декабрьский воздух Даунтауна не мог назваться зимним, но, по крайней мере, освежал. Так или иначе, у него есть работа.       Молодой человек осторожно вынул из мусорного бака папку, бережно опустил ее в целлофановый пакет и скорым шагом вернулся в поместье. Преодолев несколько коридоров, он постучался, а затем прошел в кабинет, оказавшись перед блондинкой в строгом костюме.       — Леди Элизабет? Все, как вы говорили. Я вернул документы.       — Спасибо, Дейн, — не отвлекаясь от бегущих на экране монитора строк леди Элизабет отбивала изящными пальцами на клавиатуре бешеный ритм. Вокруг нее лежали стопками папки, бумаги, в ряд выстроились флешки и даже пара планшетов внавалку. Она закончила с письмом и ловко выудила из одной из папок какой-то листок, пробежалась взглядом по тексту, кивнула, скомкала в аккуратный шарик и швырнула с точностью снайпера в урну у входа. — Еще не хватало, чтобы внутренние дела ведомства валялись по всей округе, на радость смертным, — она протянула руку, приняла пакет с папкой и таким же жестом швырнула в урну.       — Я мог бы выбросить сам, леди Элизабет, — немного обиженно заметил Дейн. Элизабет задорно ему подмигнула.       — Нужно же мне хоть как-то держать форму, верно? А ну как начнут захватывать ведомство силой? Так Прокурор хотя бы папками будет отстреливаться.       Дейн хохотнул.       — Уверен, ни один захватчик не уйдет от вашего удара. В случае нападения буду держаться у вас за спиной! — без какого-либо подхалимства, совершенно искренне сообщил юноша.       — Мудрое решение. У тебя что-то еще?       — Нет, все в порядке, подборку файлов в деле я уже почти закончил, к вечеру будет у вас на почте. Я… вы позволите мне задать вопрос?       — Конечно, — с готовностью кивнула Элизабет. — Когда это я тебе запрещала задавать вопросы.       — Это не по работе. Я… не должен, наверное, вмешиваться, вы только не подумайте, что я вмешиваюсь… Но господин Хоган и детектив Гэбриэл всегда так… так…       — Срутся? Бывало и повеселее, — хмыкнула блондинка, снова погружаясь в безумный ритм, высматривая на экране всплывающие сообщения.       — Простите, что спросил, это не мое дело, — покачал головой Дейн и собрался уже уходить, но Элизабет его окликнула.       — Дейн, ты не спросил ничего запрещенного. Эти двое устраивают такие представления, что было бы странно, если бы ты не спросил.       — Просто… ведь господин Гэбриэл — он же дитя господина Хогана. Почему тогда они ругаются?       Элизабет снова отвлеклась от работы, тяжело вздохнула.       — Не всегда отношения между дитя и Сиром такие спокойные, как у нас с тобой, Дейн. Ничего страшного, ты обращен совсем недавно, но скоро привыкнешь. Кроме того, у меня нет никакой необходимости орать на тебя, потому что в отличие от Гэбриэла ты не самовлюбленный засранец, и в отличие от Гэбриэла у тебя на месте и мозги, и совесть.       — Вы просто слишком добры ко мне.       — О нет, не обольщайся. Если ты себе позволишь что-то в духе Гэбриэла, я не буду так же великодушна, как Вэл, будь уверен.       — Не сомневаюсь! — заверил Дейн, и стоило Элизабет снова включиться в работу поспешно покинул кабинет, осторожно прикрыв за собой.               Ледяная тьма. От каменных стен тянуло могильным холодом. Звон цепей, скрип кожаных ремней. Запах крови. Боль, ноющая, давящая, во всем теле, резкая и острая в челюсти и на языке. Стук сердца в груди. Вызывающий новую волну ярости, как в самый жестокий шторм, когда от рыбацких хижин и лодок на побережье остаются лишь щепки и порванные сети, переплетенные с водорослями и трупами людей и рыб, которым не удалось спасти.       Крик. Боль в горле, в груди. Крик бился о стены волной прибоя, выливался в тьму, но ни один крик, живого или мертвого, не способен был разорвать тьму вокруг и тьму в сердце. Теперь Гэбриэл знал это.       Десны его чесались, словно у младенца, рождая на свет вовсе не маленькие жемчужные зубки, но острые, как бритва опытного цирюльника, клыки.       Гэбриэл зарычал, грудь вздымалась и опускалась, натягивая удерживающие его ремни. Цепи, тянущиеся к стенам от рук, ног и спины зазвенели. Удар, еще один. Гэбриэл отлип от стены, сплюнул осколки зубов на пол вместе с кровью.       Они вырастут снова. Очень скоро.       Шаги о влажные каменные ступени, шелест одежд. Тьму разрезал мягким лучом желтый свет факела. Сквозь прутья темницы Гэбриэл разглядел знакомые черты, белоснежную кожу, синие глаза.       Еще один крик, с надрывом, со всей яростью, на которую Гэбриэл только был способен обрушился на него и его спутницу. Женщина отпрянула, Валентайн вставил факел в кольцо у решетки, шагнул к прутьям и опустился перед Гэбриэлом на колено, драгоценная вышивка на парче пропиталась кровью в считанные мгновенья. Гэбриэл не пытался плюнуть ему в лицо, сдерживаемый недавним приказом. Поэтому снова испустил крик.       Валентайн никогда не признал бы Гэбриэла в голом и грязном диком звере, скованном цепями в подвале, если бы сам не принес его сюда декаду тому назад, если бы не его же руки скрепляли эти ремни. Рот, искривленный яростью, был полон крови, зубы медленно вырастали на месте выбитых, волосы охотника свалялись в комья, будто у бездомной псины. Но взгляд стал волчьим, полным животной ненависти.       Если бы новорожденные бессмертные имели хоть каплю магии, Валентайн наверняка бы сгинул в то же мгновение, когда Гэбриэл открыл свои глаза, пробудившись от хватки смерти, и осознал, какой тварью он вернулся в этот мир.       — Сир… Молю вас, одумайтесь, — женщина пришедшая вместе с Валентайном держалась по правую руку, остерегаясь приближаться к решетке. Золотистые локоны были убраны в прическу знатных женщин, на шее лежала нить жемчуга, облаченные в изумрудный дамасковый шелк руки легли на подол черного платья. — Зверь охватывает его, как всех охотников прежде. Он не ест, вот уже десять дней, и бьется о стены, в попытках выбить себе зубы. Это больше не человек, кого вы знали, но чудовище. В нем нет разума, и способен он лишь только…       Истошный вопль.       Цепи натянулись, и казалось, вот-вот слетят с петель, вбитых в вековые стены. Женщина дернулась, но не прочь, а к своему Сиру, будто желая защитить. Валентайн же остался сидеть недвижимый.       — Ты хотела сказать, вопить что есть мочи? — вздохнул он.       — Я хотела сказать, ненавидеть. Сир, — женщина протянула к нему руку в жесте полном нежности и сострадания, — я понимаю…       — Нет, Элизабет. Не понимаешь.       Снова вопль.       — Молчать.       Крик оборвался.       Мышцы на лице напряглись, будто те же цепи натянулись, рот открывался в диком немом оскале. Гэбриэл силился выдавить хоть звук, но тело не слушалось его.       Глядя на бьющегося в иступленном в гневе Гэбриэла, Валентайн почувствовал, как жжет у сердца. Неужели в нем просыпается магия, или это восстала из гроба совесть самого Валентайна?       — Отныне ты будешь пить кровь, так часто, как тебе ее будет предлагать твоя кровная старшая сестра Элизабет, или я. Отныне ты не станешь калечить себя, даже если это не будет угрожать твоей не-жизни. Ты можешь говорить, — не забыл добавить Валентайн.       Он ждал нового крика, или, может приступ безумного смеха. Но Гэбриэл заговорил. Хрипло, едва слышно.       — Ты запретил мне умирать, — говорил он медленно, воздух свистел в дырявом рту, неуспевающем зарасти новыми клыками. — Ты запретил мне убивать тебя, случайно или намеренно, хладнокровно или в приступе ярости, по своей воле или против нее, — с ухмылкой повторил Гэбриэл слово в слово самый первый приказ Валентайна, когда Гэбриэл впервые открыл глаза будучи вампиром. — Теперь ты запрещаешь мне голодать и распоряжаться твоим «подарком» по своему усмотрению, хоть ты и говорил мне, что голод и подобные раны не убьют меня. Так чем же, по-твоему, мне здесь заниматься? — цепи снова зазвенели, он лег на ремни и потянулся лицом к решетке, огонь факела заплясал в его глазах. — Проклятую вечность! Которую я у тебя не просил?!       — Сир, — Элизабет осторожно тронула Вэла за плечо. — Он прав… Вы знаете, что ждет его впереди. Вы учили меня проявлять милосердие к своим детям… Это неизбежно, Ковен непременно отдаст приказ избавиться от него и…       — Разумеется, Ковен отдаст такой приказ, — прорычал не оборачиваясь Валентайн. — Ведь это следующий шаг, не дать наследию де Бриуз восстать из пепла.       — Сир, — Элизабет опустилась на колени рядом, положила ладонь на его плечо. Прекрасное платье испачкалось, но ее это не беспокоило. — Сир, вы живы, это главное. Вы выжили. Я понимаю, смерть… смерть вашего Создателя — это невыносимая потеря, мне даже думать страшно, что было бы со мной на вашем месте… Но вы живы. У вас есть я. Зачем вам этот…       — Ты женщина, Элизабет, и это тебя спасло. Законы Ковена гласят: «Семья считается Семьей, пока есть в ней не меньше, чем двое мужчин, один Создатель и одно дитя». Разумеется, не все явились на собрание Семьи де Бриуз. Хотя по зову должен явиться каждый, бросив любые свои дела, однако идеал в мире встречается редко, и бывает так, что кто-то задерживается и вынужден проигнорировать приглашение. В ту ночь не явилась ты и еще двое мужчин. И охотники оставили в живых тебя, но сожгли дотла убежища мужчин де Бриуз. Подозрительная избирательность для ордена, намеревавшегося истребить всех тварей, зато такая избирательность становится понятна, если охотников направлял кто-то знакомый с законами Ковена.       — Сир… вы сошли с ума! — Элизабет с ужасом глядела на своего Создателя. — В ту ночь пострадали не только де Бриуз, среди убитых были и другие…       — Семьи? О, нет. Конечно, некоторые потеряли в своих домах детей, кто одного, кто двух. Достаточно, чтоб обвинить в том безжалостный коварный орден. Но только Семья де Бриуз была стерта с лица земли. Как объяснить это невероятное совпадение? Везение охотников? Проведение Господне? Наконец Господь решил очистить землю от нечистых тварей, и начал именно с моей?!       «Оставив меня здесь одного», — подумал он тогда про себя, но не произнес вслух.       — Я… я не знаю… — Элизабет опустила глаза.       Валентайн заставил себя сдержаться. Еще очень многое хотелось сказать. Например, что Валентайн не верил, будто и спасение Элизабет лишь случайность. Она не могла его предать, по крайней мере узы крови не позволили бы ей это сделать, и все же слишком много было непонятно, и до поры было разумным сдерживать свои мысли. А этому он научился задолго до встречи со своим Сиром.       — Ковен вынес временный запрет на продолжение моего рода только на следующий день после его пробуждения. И это была вторая их ошибка. Если я сделаю то, что он так жаждет… если отпущу его, я не смогу претендовать на место своего отца.       — Палача?! — Элизабет одернула руку. — Разве… разве не вы мне говорили, что отвратительнее ремесла не придумать, и вам очень жаль вашего Сира?       — Только Палач имеет силу вершить суд над Ковеном, Элизабет. Только так я смогу…       Смех. Сначала тихий, затем чуть громче.       Плечи тряслись, цепи лязгали. Гэбриэл вскинул голову, набрал в легкие воздух и засмеялся в голос, в кривом оскале демонстрируя уже отросшие белоснежные клыки.       — То есть, ты сделал это, потому что хотел отомстить? Нет, я так и думал, правда я решил, что ты мстишь лично мне, что это такая извращенная шутка, обратить охотника и посадить на поводок. А это склока внутри вашей собачьей своры? Один ублюдок хочет отомстить другим ублюдкам за своего папашу?!       — За себя, — поправил Валентайн, поднимаясь с колена. Гэбриэл уставился на него исподлобья, гадко ухмыляясь. Элизабет все еще смотрела на своего Создателя с тревогой, но Валентайн не видел ее лица.       — Я хочу отомстить за себя, Гэбриэл, так ведь твое имя? Ты ведь хочешь убить меня, верно?       — До смерти, — продолжал ухмыляться бывший охотник.       — Помоги мне отомстить, и я освобожу тебя от своей крови.       — Нет лекарства от вампиризма, не принимай меня за идиота, — поморщился Гэбриэл.       — Я не говорил, что сделаю тебя человеком. Я сказал, что освобожу тебя от власти своей крови. И ты сможешь меня убить, и себя, если уж тебе так хочется умереть.       — Забудь.       Валентайн запнулся. Он был готов к горячему согласию, был готов к недоверию, и знал, как убедить, что это не обман. Но не был готов к простому отказу. Элизабет рядом вздохнула с облегчением, может быть, искренне, может, для виду. Но Валентайн не мог просто так сдаться. Не после всего, что пережил той ночью. Не после того, что был вынужден сделать.       — Ты не слышал? Ты сможешь меня убить.       — Я слышал.       — Ты только что сказал мне, что хотел бы меня убить «до смерти».       — О, ради того, чтобы ты сдох стоит умереть. Но жить? Ради тебя? Ради того, чтобы ты там кому-то смог отомстить? — Гэбриэл злорадно осклабился. — Катись в ад.       Валентайн подошел к прутьям решетки вплотную. Гэбриэл всегда был упрямцем. Подстать самому Валентайну.       — Разумеется, ты не хочешь мне помогать. Тогда помоги себе. Отомсти за себя. За свой орден. В ту ночь погибли не только моя Семья, но и твоя, погибли твои братья по ордену, твой Наставник. Неужели ты не хотел бы упокоить его неприкаянную душу?       Гэбриэл фыркнул, капли слюны и крови полетели на грязные каменные плиты.       — Упокоить его неприкаянную душу не способен сам Папа Римский. Наставник, если Господь действительно существует и ему не плевать на наш мир, давно жарится на самой большой сковороде в геенне огненной. И ты отправляйся вслед за ним со своей сделкой.       — О, нет, мое дитя. Я буду здесь. И как ты верно заметил, тебе предстоит провести здесь, со мной, вечность. Ты не сможешь убить себя, ты не сможешь сбежать, даже если я открою эту дверь и сниму с тебя оковы, — улыбнулся Валентайн, ехидная гримаса спала с лица Гэбриэла. — И тебе придется терпеть меня, долгие, мучительно длинные дни, года, столетия, — прошипел он, Гэбриэл в цепях дернулся, но не проронил ни слова. Валентайн скрестил на груди руки, обхватив ладонями предплечья. — Хотя, ты мог бы и заняться чем-то, скрасить свою долю. Пока я буду выяснять, кто натравил твой орден на моего Сира, мне придется стать Палачом Ковена, не самое благородное ремесло, однако…       — Катись в ад. И захвати с собой свой проклятый Ковен, — сквозь зубы прорычал Гэбриэл.       — Задача Палача избавлять мир от неразумных сородичей. Другими словами, ты будешь истреблять таких же тварей, как ты сам. Любыми доступными способами, и все оружие мира будет в руках твоих по первому же требованию.       Валентайн замолк. Но Гэбриэл не отправил его в преисподнюю третий раз.       — На самом деле, скорее всего не только бессмертных, но я могу дать тебе слово, поклявшись нашими узами крови, бессмертных — столько, на сколько хватит твоих сил и знаний. Ну что? Ради этого стоит жить?       Хотя Гэбриэл не ответил, Валентайн знал, что смог задеть его за душу. Едва ли так, как ему мечталось. Но в наступившие темные времена это было пусть не лучшим, но началом.              Элизабет едва сдерживалась.       Белые волосы были аккуратно уложены в пучок, юбка ровно той длины, которая полагается приличной женщине в современном обществе, то есть чуть выше колена, маникюр нейтральный, косметики не было. Но было что-то в ее позе, что напоминало Гейбу… фурию.       — Мать, ты бы выдохнула что ли, — Гейб развалился на диване, раскинув руки по спинке. Кожа новой куртки скрипела при движении, но удары шагов Элизабет заглушали даже его мысли.       Элизабет расхаживала по кабинету, залитому ярким солнцем Лос-Анджелеса, скрестив на груди руки, вцепившись тонкими пальцами в ткань блузы так, что еще немного и проткнет насквозь.       — Как они посмели…— она умудрялась говорить поразительно четко, вообще не разжимая зубы, — на глазах у всего общества… Как какого-то…       — Велико дело. Ну не посадили этого Тони, значит, нужен зачем-то.       — Да на хуй Тони! Ты что, контуженый?! Они назвали действия Вэла «не предусмотрительной самодеятельностью»! Это что за, спрашивается, собачье дерьмо? Он Палач гребанного Ковена, он по закону может…       — А ты все еще веришь в это, да?       — Во что? — Элизабет наконец-то обратила на него внимание, раздраженно развернувшись.       Гейб кивнул в сторону двери, которая вела в залу суда.       — В законы, в Ковен. В то что два старых хрыча, старая карга, три ведьмы, граф-не-граф и…       — Вера это по твоему профилю, Гейб, — поморщилась она. — Я часть этой системы. Я в нее не верю, я являюсь частью механизма, и меня начинает трясти, когда, — она перешла на шепот, продолжая демонстрировать чудеса чревовещания, — как ты сказал, два старых хрыча, ведьмы и прочие суют свои грязные лапы в работу механизма, который они даже не понимают!       — Некоторые из них в три раза старше тебя.       — Видимо, это начинает сказываться, — Элизабет отошла к окну.       За окном кипел жизнью полуденный Даунтаун, в офисных зданиях напротив мелькали клерки. Солнечный свет блестел в золотых волосах и ложился шелком на заметно бледную в его свете кожу. Гейб в свободное от расследований, погонь и тренировок время старался изучать современную культуру людей и невольно вспомнил про «сияющих» в свете дневного светила вампиров.       Отражение Элизабет уставилось на Гейба из-за ее плеча.       — Чего ты лыбишься?!       — Тебе лучше не знать, — отмахнулся Гейб. Но Элизабет завелась, и теперь ее было не остановить.       — Я не понимаю, у тебя есть хоть капля самолюбия? Между прочим, под вопрос поставили и твою компетентность!       — Они ставят ее под вопрос каждые пятьдесят лет, начиная с момента моего обращения, на этот раз просто чуть-чуть раньше, ничего особенного.       — Тебе что, вообще наплевать?! — Элизабет отлипла от окна и пошла в наступление, чеканя каждый шаг в изящных туфлях на внушительном каблуке, Гейб помнил времена, когда похожие носили и мужчины. Губы разъяренной вампирши натянулись, а клыки удлинились, повинуясь химии крови. Она ткнула пальцем в сторону судебного зала. — Они только что заявили, что Палач Ковена «возможно» превысил полномочия и «преждевременно» предпринял меры по ликвидации «нейтрального исследовательского клуба»! И это при наличии всех доказательств и показаний Арнальда и Джорди Эструков! Да им под нос на блюдечке все предоставили, и что?       — Эструки теперь «семья в подчинении Палача», а не нейтральная сторона, так что свидетели из них так себе. То, что мы нарыли в Санта-Монике, указывает на исследования одного конкретного долбанутого упыренка в конкретной ячейке организации, а не на работу всей организации в целом, потому что в других местах мы ничего не нашли.       — Гейб, ты хоть сам веришь в ту хуйню, что несешь? — наклонила голову Элизабет. Она всегда так делала, когда злилась. Гейб все еще улыбался.       — Вера, что бы ты ни думала, никогда не была по моему профилю. Но если тебе так интересно — я тоже считаю, что это дерьмо собачье.       — Тогда в чем дело?! — всплеснула руками Элизабет. — Ты же знаешь, что Вэл все сделал правильно! И тебе наплевать?       — Я могу понять, почему тебе не наплевать, но не понимаю, почему мне не должно.       — Гэбриэл. Он. Наш. Сир.       — И?       Элизабет никогда не была низкорослой, а на высоких каблуках и вовсе походила на топ-модель, к тому же Гейб сидел на диване, так что нависнув над ним, она была похожа на отвесную скалу.       И Гэбриэл видел, что она близка к тому, чтобы отвесить ему пощечину.       Но она не могла. Вэл запретил ей. После их первой драки. Ровно как и Гэбриэлу было запрещено ее «бить, калечить и наносить любые другие увечья любыми способами».       — Знаешь, ты можешь пудрить мозги кому угодно, даже Вэлу, но я все вижу.       — Как скажешь, что бы это ни значило, — фыркнул Гейб.       — Ты можешь отмахиваться от меня сколько влезет, но ты последний идиот, если отмахиваешься от собственных эмоций, — симпатичное лицо исказила кривая ухмылка.       — А это еще как понимать? — все еще веселился Гэбриэл.       — Ты можешь дурить Вэла, но я все прекрасно вижу. Ты взбесился. Тебя ой как разозлило, когда они сказали Вэлу молчать. И ты, дорогой мой охотничек, — Элизабет состроила сочувственную мину, — сдерживался изо всех сил, чтобы не использовать магию крови спонтанно, когда они приказали ему сесть на скамью свидетелей. Или скажешь, это все узы крови, и тебе внезапно показалось, что они приказали сесть не на скамью, а на кол, и это был просто импульс создания защитить своего Сира?       — Стоп, вообще-то у Ковена есть на это полное право, — остановил жестом поток обвинений Гейб, выставив перед собой руку ладонью к Элизабет. — Палач вроде как должен подчиняться Ковену, или ты забыла свои возлюбленные законы? У нас тут прям демократия с парламентом, президента только нет, слава преисподней, и выборы не проводятся, поскольку некоторые кандидаты умеют гипнотизировать и убеждать другими интересными способами.       На самом деле Гейб пытался убедить в этом и себя. Он знал, о чем говорит Элизабет. Ему действительно не понравилось, в каком тоне говорил Ковен с Вэлом. И в особенности его задело, как беспрекословно он подчинился. С каким послушанием, даже не смотря на то, что был абсолютно с ними не согласен. Это выглядело, как если бы ему отдал приказ Создатель, вот только это был всего лишь совет старых брюзжащих тысячелетних упырей, недостойных даже его пальца.       «Ох ты…»       Гейб слушал тираду Элизабет про вероломство Ковена вполуха. Гораздо интереснее ему было то, что он сам не знал, на чем больше хотел поставить акцент в этом «недостойных даже его пальца». На «его», и тогда Вэл, каким бы засранцем ни был, все же лучше Ковена вместе взятого. Или «пальце», а значит, он всерьез считает, что один только его мизинец ценнее десятка древнейших вампиров.       — … это какое-то безумие! — наконец закончила лекцию Элизабет, схватившись за голову. — Если их разработки продолжатся, кто знает, чем это может закончиться? Неужели у Ковена все плохо с инстинктом самосохранения? Толпа вампиров без Создателей, без Семей просто захватят власть, и тогда начнется полный хаос!       — Знаешь, они ведь Ковен не только потому, что самые старые. Я, конечно, стараюсь не терять форму и свои охотничьи навыки, но думаю, каждый из них порвал бы меня, как дворняга испанский флаг — за пять минут. А их там десять голов, точнее, девять, без Вэла.       Элизабет удрученно покачала головой.       — Я до сих пор не понимаю, почему Вэл не усыпит тебя навеки из милосердия. С таким умишком в мире не-мертвых — это же верное самоубийство, — впервые за последний час она села, расположившись на диване рядом и закинув ногу на ногу.       Спустя минуту молчания, Элизабет мрачно заметила.       — Ты никогда не понимал и не поймешь этого, верно? Ценность связи Сира и дитя. Для тебя это пустой звук. Но на этом держатся не только Семьи. Смысл не только в том, чтобы у младших не было возможности прикончить старших или задавить их числом. На этой связи держится сама суть не-жизни.       — Ну вот, а говорила, не религиозная, — Гейб демонстративно отсел подальше.       — Вот видишь, я и говорю, что ты и не поймешь. Я надеялась, что со временем даже до тебя дойдет. Но…       — Да-да, я безнадежен.       — Или просто туп, как пень.       — Зато ты офигеть, какая умная, но это не спасло твоего драгоценного Сира, — хохотнул Гейб, в кармане черной кожаной куртки завибрировал телефон. Он достал трубку, принял вызов.       — Что, уже выпустили? — краем глаза Гейб заметил, как расслабилась на диване Элизабет.       — В башне Ковена тебе делать больше нечего, — голос звучал космически далеко от благодушия и жизнерадостности, но то, что Вэл сразу перешел к делу, было хорошим знаком.       — Продолжим охотиться на маньяка?       — У тебя есть другие дела?       — Не дела, но соображения. Ты обратил внимание на первосортную брехню Джузеппе? Когда он упоминал филиалы своих заводов и медицинских центров, но внезапно забыл про все лос-анджелесские отделы? Как будто у него здесь даже угла своего нет.       — И не говори. Весь север Эл-Эй крышует непонятно кто, не иначе румынские стригои. Значит, займешься маньяком.       — Так… разве дело о Тони и Джузеппе не важнее?       — Дело о Тони официально закрыто. Зато по Малибу бегает вампир в кровавом безумии. Как раз на территории несуществующих, если верить словам Джузеппе, точек под контролем Скварчалуппи. Простое совпадение.       Гэбриэл ухмыльнулся. Ему потребовалось столетие, чтобы все же признаться себе. Ему нравится, как ловко Вэл маневрирует между интересами Ковена и собственными.       — О, да, мы тут совершенно не при чем и просто делаем свою работу.       — Рад слышать. Адрес ведомства, я надеюсь, ты еще не забыл.       Гейб повесил трубку. Элизабет сидела рядом хмурая.       — И ты просто поедешь в Малибу ловить какого-то маньяка? Серьезно?       — Я просто Цепной пес и, ведомый сакральной силой приказа своего Сира, выполняю его волю! А Прокурор у нас ты, вот и делай свою работу.       Элизабет поморщилась, поднялась с дивана и подошла к столу с бумагами.       Элизабет много кем была и в своей жизни, и в своей не-жизни. До встречи с Вэлом — женой, вдовой, проституткой. После — слугой, архивариусом, учителем магии и даже телохранителем. Но лучше всего она чувствовала себя здесь. На негласной должности Прокурора. В обществе не-мертвых с эмансипацией все обстояло еще запутаннее и напряженнее, чем у современного человечества, но с предложенной Вэлом кандидатурой Элизабет Ковен не стал спорить.       Гейб прикрыл за собой дверь в пустое помещение суда и отправился по коридору к лифтам.       Мимо мелькали окна, двери. На некоторых электронные замки, Гейб на автомате доставал из кармана брюк пластиковую карту, прикладывал к электронной панели. На других замки были основаны на магии крови, потрескивали в углах проема затаившейся тенью. Гейб не задумываясь прокалывал ногтем ладонь до крови, а затем хватался за ручку. Печати подтверждали доступ Семьи Хоган и послушно отпирали двери.       Он оказался в стеклянном лифте с шикарным видом на залитый полуденным солнцем центр города. Где-то далеко пахал в павильонах Голливуд, чуть дальше прибой омывал пески Малибу. Руки сжались на холодном металле поручня. Бледное отражение, прямой нос, черные пряди выбились и упали на лоб, губы поджаты, белесые глаза задумчиво смотрели на Гейба. Над головой поочередно зажигались красным отзеркаленные цифры.       Мысли так же бежали в обратном порядке.       Ковен устроил из заседания представление, заставил Палача сесть на скамью, пусть и не подсудимых, а свидетелей, и затем при всех потребовал, чтобы он прошел с ними в приватный кабинет для разъяснительной беседы. Элизабет вынесла из этого только то, что Вэла прилюдно унизили. Есть множество самых изощренных способов унизить вампира, и подобный концерт не стоял даже в первой десятке. Ковену нужно было именно продемонстрировать недовольство. Успокоить обосравшегося Джузеппе, чтобы он не успел позакрывать свои точки, даже дитя ему отдали целым и невредимым, чтобы вздохнул как можно глубже. Значит дело намного сложнее и интереснее, чем кружок вампиров-нацистов и попытки исследовать кровь бессмертных. И, разумеется, в мире вампиров «сложнее и интереснее» означало «может стоит не-жизни паре десятков упырей, в том числе с громкими именами».       Джузеппе на суде держался так, будто его несправедливо обвиняют в несусветной глупости. Шутил, игнорировал доводы Вэла, откровенно ржал над обвинением, которое приводила Элизабет. Он был уверен, что выйдет сухим из воды. Такие гарантии у него могли быть только в одном случае, если кто-то из Ковена в курсе дела и активно его поддерживает.       Ковен состоял из нескольких условных групп. Трио Старцев, или Старших, в которое на самом деле входило шесть древних вампиров, сменяющих друг друга по расписанию на сто лет, в то время как оставшиеся три по очереди отправляются в спячку на такой же срок. Казначей, вместе со своей обширной сетью, обеспечивал Ковену и подвластному Ковену вампирскому сообществу финансовое благополучие и экономическое влияние в среде бессмертных. Ковен мог по своему желанию ограничивать его как угодно — устроить геноцид в его собственной Семье, например, но сменить Казначея могли только в случае его смерти, и так как убийство Казначея каралось полным уничтожением Семьи виновника, желающих подсидеть попросту не находилось. Трио Ведьм отвечали за историко-культурное наследие общества, а также являлись дополнительной военной структурой в случае серьезных боевых действий, поскольку за время своих исследовательских работ они успели нарыть столько смертоносных и просто опасных заклинаний и ритуалов, что хватит на внушительную атомную бомбу. Далее следовали представители двух сторон старого света, Старейший Европы, и Старейшая Азии. Оба были просто одними из самых старых и сильных вампиров своего времени, их посты в Ковене предполагали гарантии, что будут удовлетворены желания и просьбы любого вампира с любой стороны света. Последним членом Ковена был Палач. Собственно палач, выполняющий казнь, глава разведки, полиции и армии внешнего реагирования в одном лице. Тот, кто делает всю грязную работу.       Трио Старцев были самыми опасными существами во всем мире, поэтому поддержка только одного из них могла гарантировать полную неприкасаемость.       Смуглая Вергиния, похожая на пятнадцатилетнюю юную девочку, по слухам была обращена еще во времена Вавилона, хотя скорее всего едва застала проповедника Иисуса, по мнению Гейба. И все же она была крайне могущественна, что подчеркивала помпезными королевскими платьями 19-го века в традиционных для официальных мероприятий Ковена черных тонах. Через пару лет настает черед Вергинии уступить свое место другому Старцу и отправиться в спячку, чего ей, разумеется, не хотелось. Она яростно спорила с Вэлом на суде, и все же, если она планировала бы использовать ситуацию с Джузеппе, чтобы задержаться на время расследования, то действовала бы осторожнее.       Другой член Ковена, Талиус, рослый и тощий кельт с аккуратно стриженной седой бородкой, напротив, активно поддерживал Вэла. Что не удивительно, Талиус прослыл дремучим консерватором, сама идея копаться в днк, или в чем там копались те ребята, крови бессмертных, вызывала у него только суеверный ужас.       Эйрик, славный викинг, который посещал официальные заседания в черной версии кожаных доспехов неопределенного народа неопределенного временного периода, откровенно презирал изворотливого и трусливого Джузеппе. Если бы он был причастен к этой истории, он нашел бы более надежного исполнителя.       Что касается Казначея, тот и вовсе молчал весь процесс, потому что понятия не имел, какую финансовую выгоду может принести ему происходящее. Джузеппе был в каком-то смысле его конкурентом, конечно, платил полагающийся налог, и все же мешался под ногами. Их сотрудничество также можно было исключить.       Таким образом из круга подозреваемых выбыли трое самых сильных вампиров текущего столетия и один стремный банкир. Тем не менее, оставалось еще пятеро не менее грозных. И у каждого свои предпочтения и тараканы в голове.       На заседание все явились вовремя, никто не проигнорировал приглашение. Никто не выдал желание скрыться и отмахнуться от дела, если такое желание было.       До суда Джорди Эструк давал показания в присутствии Вэла, Вэл наверняка потребовал бы стандарную процедуру подтверждения через узы крови, когда Сир допрашиваемого зачитывает слово в слово вопросы Палача. Он не мог солгать, даже если бы хотел.       Арнальду Эструку было чрезвычайно выгодно попасть в список Семей в подчинении Палача Ковена. В его интересах было выпрыгнуть из своих дорогущих шелковых трусов, чтобы выслужиться перед Вэлом. Даже если бы он захотел вести двойную игру, перед принятием в ведомство Палач обязательно проверяет намерения просителя через кровь. Другими словами пьет его кровь, и получив доступ к воспоминаниям копается в его башке. Эструк немногим младше Вэла, они почти ровесники, и все же Вэлу хватило бы опыта почувствовать, если бы Арни попытался что-то скрыть.       Оставшиеся улики сгорели на фабрике в Нью-Йорке и во взрыве, устроенном Джорди в Санта-Монике. Другие точки, по крайней мере одна, существовали, но Джорди ничего не знал об их местонахождении.       Иной информации у Гэбриэла не было. Надо было в ту ночь сначала наведаться в контору в Санта-Монике, осмотреть, и потом уже устраивать переговоры с Эструками. Но Вэлу приспичило его побесить, и он запретил Гэбриэлу предпринимать что-либо до встречи с банкиром. Ну… точнее, сначала он сам выбесил Вэла, а потом уже…       Гейб тяжело выдохнул и с сожалением покачал головой. Сам виноват, самому разгребать.       Дверь лифта распахнулась, Гейб развернулся на каблуках и вышел, кивнув какому-то клерку на входе вместо приветствия. Этот этаж уже не принадлежал Ковену, здесь была нейтральная территория, где могли свободно передвигаться и вести дела не только вампиры, но и люди, разумеется, из посвященных, которые надеются когда-нибудь получить бессмертие. Гейб плыл в потоке стрекота сердцебиений и обрывков фраз к следующему лифту. Его сердце отбивало то количество ударов, которое нужно организму, чтобы энергия перетекала в ноги и он мог ходить. Двери лифта бесшумно разошлись перед ним, Гейб встал в углу, развернулся к попутчикам спиной и прищурился от бьющего в глаза солнца.       В солнечном Малибу у Джузеппе два подпольных борделя, три официальных больницы, одна из них для бедных, и наверняка пара-другая точек с наркотой. Ни об одной из этих стратегически важных точек на суде он не упомянул, хотя подробно расписал, сколько пользы приносят его оздоровительные центры для смертных в Нью-Йорке, где он повышает качество крови, сколько у него влияния в именитых казино Лас-Вегаса, и сколько наркоты он продал в Чикаго, заработав деньги в казну Ковена. Либо Джузеппе идиот, а в Малибу действительно что-то важное для него, поэтому он внезапно забыл про свои кормушки в Эл-Эй, либо это западня, и Джузеппе рассчитывает, что Гейб туда наведается. В любом случае, Гейб вел дело как раз в той области, о поимке маньяка, который, скорее всего, окажется обычным новообращенным, впавшем в кровавое безумие, потому что его Сир мудак, обратил без разрешения и теперь скрывается.       Значит, нужно будет проследить за точками Джузеппе издалека. Может быть, Гейб наведается к его конкурентам, спросит насчет слухов. Нет более словоохотливых информаторов и надежных союзников, чем конкуренты, особенно вампиры. Особенно те из них, кому меньше пяти сотен лет.       Но первым делом, после разговора с Вэлом, нужно будет заглянуть в обычную человеческую полицию. Одним из первых уроков Гэбриэла-вампира от Валентайна было «не недооценивай смертных». Время только подтвердило его слова, когда смертные стали делать одно научное открытие за другим, а теперь и вовсю исследуют космос, распространяя свои интересы за пределы этой планеты.       Конечно, Гэбриэл далеко не сразу стал проявлять интерес к событиям в мире смертных. Первые годы после своего обращения Гэбриэл жил одной только яростью — к Валентайну, к миру, к себе, куда без того. Его быт был прост донельзя: получить приказ, найти цель, устранить. У Гэбриэла не было ни малейшего желания делать вид, что он пришел с миром, он не ходил на вампирские приемы якобы с визитом вежливости, не посещал вампирские салоны, не обедал, не ужинал и тем более не завтракал с теми, кого собирался потом убить. Завершив дело, он немедленно возвращался в поместье Хогана для обучения магии, других тренировок и для сна. Общение с другими существами как раз ограничивались этими самыми занятиями, очень долгое время Гэбриэл не контактировал ни с кем, кроме Вэла и Элизабет, не считая посещения совета Ковена, но с Ковеном он также не разговаривал, потому как не видел в этом смысл.       Время шло, мир вокруг менялся, люди менялись. Когда Гейб просыпался от очередной десятилетней спячки, в которую его приказом отправлял Ковен, он стал замечать, что с каждым его пробуждением появляется все больше оружия, которым нужно уметь пользоваться, все больше крупных городов, где может засесть его цель, все больше событий, в которых нужно ориентироваться, если не хочешь привлекать излишнее внимание одним своим внешним видом. Валентайн почувствовал, что Гэбриэлу начинает быть интересен окружающий мир, и он стал отпускать его «погулять» среди смертных, набраться информации, а потом приглашал с собой на официальные визиты к тем или иным личностям. Первое время гости и хозяева приема, заслышав его имя, сигали в окна. Пришлось потратить время, чтобы разрушить стереотип о погрязшем в кровавом безумии бешеном Цепном Псе Палача, хотя Гейбу и тогда было исключительно наплевать на излюбленную игру вампиров в интриги и заговоры, поэтому общаться было по-прежнему не о чем.       Мир изменился и еще сильнее, тогда Гейб наведался в университеты. И это стало новой главой в его не-жизни. Он был свидетелем нескольких научных открытий, видел испытание первого автомобиля. А во время охоты на Джека Потрошителя, который оказался простым смертным, а не сошедшим с ума новообращенным, как думал Вэл, Гэбриэл наблюдал за следствием, за работой детективов, читал отчеты первых криминалистов, поражаясь их находчивости и изобретательности.       Двери лифта с приглушенным звоном открылись, по главному фойе сновали люди в костюмах, с телефонами, зажатыми между плечом и ухом, с дипломатами и бумагами, по большому экрану показывали последние новости, диктор вещал о новом открытии в мире медицины, бегущая строка напоминала, что прошел год спустя ужасных событий в штате Иллинойс, и через пятнадцать минут будет большое интервью с выжившими детьми-инвалидами.       Хотя Гейб по-прежнему считал, что все люди, как и вампиры, те еще ублюдки, в последнее время у них получаются удивительные и крайне полезные в быту штуки. Не-жизнь похожа на перевернутую бездонную банку с желе. Сначала тебе может понравиться вкус и сладость, затем ты замечаешь довольно однообразную консистенцию, даже встречающиеся комочки в конце концов похожи друг на друга, и если ты успел свихнуться от неторопливой вязкой субстанции времени, то можешь даже классифицировать их по видам и размерам. Но люди, со своими изобретениями, со своими безумными стремлениями непонятно куда и зачем кидали в эту бочку то специи, то мясной рулет, а в последнее время и вовсе поднесли к донышку горелку, чтобы потекло быстрее. И пока эту бочку не разворотило к чертям, тебе становится крайне любопытно, что еще они выкинут.       Парадная дверь распахнулась, клерки высыпали на лестницу перед зданием и разбрелись в стороны, Гейб взял курс на парковку, где оставил байк.       Спустя час Гейб открыл дверь кабинета Вэла, он собирался с ходу изложить свою версию событий и возможные пути расследования, но все это растворилось в голове, стоило Гейбу взглянуть на него.       Вэл склонился над столом, устало ссутулившись, руки с расстегнутыми спущенными рукавами уперлись в древесину, голова опущена, глаза закрыты. Пальцы вцепились в столешницу, будто он держал в руках крышку собственного гроба. За прошедшие пять столетий случалось многое, Вэл побывал в немилости Ковена, на их всего-то пару лет существовавшее полноценно ведомство наткнулись зарождавшиеся государственные спецслужбы, а как-то даже назрела мини-революция, поднятая силами древних Иллюминатов, которую подавлять отправили, разумеется, Вэла. В общем, бывали черные деньки на его памяти, и никогда Вэл не выглядел таким опустошенным, равнодушным, …       … смирившимся.       — Гребанные огни преисподней, я, конечно, уже догадался, что дело не простое, но посмотреть на тебя, так ты только что за ручку поздоровался с одним из всадников Апокалипсиса, — решил начать с шутки Гейб, осмотревшись по сторонам. Тени в углах собирались причудливыми узорами, но стоило сфокусировать взгляд, и они оборачивались рисунком на стенах.       — Апокалипсиса? — Гейб успел развернуть стул спинкой вперед, оседлать по своему обыкновению и даже многозначительно кашлянуть, прежде чем Вэл подал голос. — Апокалипсис был бы весьма кстати. Но нет, на Апокалипсис не похоже. По крайней мере, если судить по известной мне информации.       — Ковен? — Гейб сочувственно кивнул. — Ставят палки в колеса? Нужно выплатить Джузеппе какой-нибудь моральный ущерб? Или в очередной раз требуют отправить меня выспаться на десяток-другой лет? — с опаской добавил он.       Вэл мрачно хохотнул. Гэбриэл успел приготовиться к плохим новостям, однако Вэл развеял его опасения.       — Не беспокойся, на этот раз у Ковена нет никаких претензий к твоей работе. В конце концов, это ведь я отправил тебя на задание и я принял решение о ликвидации точек.       Вэл все еще нависал над столом сломленной ивой. Гэбриэл поморщился.       — Да ладно, мужик. Хочешь сказать, весь сыр-бор из-за десятка другого распыленного молодняка младше ста лет? В междоусобицах и от рук своих же Сиров больше дохнет. И вообще, что такого тебе могли…       — Дело Тони при всем желании нельзя использовать, как аргумент против Палача. Никакой экзекуции не было, Гейб, можешь расслабиться.       Гейб едва ли расслабился, скорее нахмурился еще больше.       — Тогда я не понимаю, что тебя так подкосило. Простая выволочка при закрытых дверях? Ты ли это.       — Я сказал только то, что они не могут ничего со мной сделать. Но не могут — не значит, не собираются.       — Ты… они угрожали тебе напрямую, в лицо? — брови подскочили вверх, Вэл наконец-то оторвался от созерцания закрытого ноутбука на столешнице, раздраженно скривившись.       — Не мели ерунды, в последнюю очередь Ковен будет заявлять о своих намерениях открыто, если принял решение избавиться от Палача. Обычно в таких случаях просто появляется третья сила, и стирает тебя с лица земли, — закончил он, снова опустив голову.       — Ты имеешь в виду, как в истории с твоим Создателем?       — Охотники вымерли, если, конечно, не считать тебя. Так что нет, им придется придумать что-то новенькое.       Гейб вгляделся в вампира, которого знал всю свою не-жизнь и половину жизни.       Сколько лет уже он выглядит так? Будто у него на плечах весь груз этого здания, а может и парочки соседних? Будто он существует по приказу Создателя, а не по своей собственной воле?       Странное ощущение тревоги, как острое лезвие, проникающее под кожу возле артерии, как легкая вибрация от печати Авеля на патронах в его пальцах. Гейб никогда не задумывался над тем, что будет, если Вэла не станет. Он миллиарды раз представлял, как убьет его, теми или иными способами. Но ни разу не представлял по-настоящему, что будет дальше. Просто это же очевидно, он будет счастлив?       Не так ли?       — С каких это пор ты так быстро сдался? — мускулы на лице напряглись. Клыки невольно стали опускаться. Ярость лучшее средство от страха. — Когда пришли личинки фэбээровцев, ты развязал у смертных целое восстание, чтобы не отвлекались от своих прямых обязанностей.       — Я защищал не себя, а Ковен, к моим услугам были все сферы мира, до которых дотянулись бессмертные.       — Ковен, точнее кто-то из Ковена, уже пытались прижать тебя и всю твою семью. И что-то я не помню, чтобы ты забился в угол и рыдал в три ручья. Тебя это так задело, что ты меня обратил, хотя я тебя об этом не просил, лишь бы старики и старухи выкусили. А что теперь? Ой мамочки, я больше не нравлюсь Ковену, бедный я несчастный? И это ты?       — Ты ведь несерьезно, Гэбриэл, — плечи Вэла затряслись от беззвучного хохота, отчего стало еще более жутко. — Давай не будем хотя бы сейчас заводить нашу любимую игру «кто кого сильнее выбесит». Может, конечно, ты это по привычке, но ты ведь не собираешься на полном серьезе меня приободрять? Тебе будет крайне невыгодно, если я вдруг воспряну духом, не так ли? Зато моя смерть… О да. И я сдохну наконец, и ты получишь свободу, верно? Одним выстрелом двух зайцев.       — Ну, как «создание твоей крови» я тоже пойду по пизде, и раз уж на то пошло, именно это мне «крайне невыгодно», — парировал Гэбриэл, судорожно пытаясь представить, что творится в голове Вэла.       Чего он так боится? Что такого мог ему сказать Ковен. Хотя… это ведь началось задолго до того, как состоялся суд над Тони Скварчалуппи. В их последнюю встречу здесь, после допроса Джорди Эструка, Вэл уже выглядел побитым и поникшим.       — Мужик, я понятия не имею, что могло произвести на тебя такое неизгладимое впечатление, но мне, в общем-то, и насрать, — решил грубее подойти к вопросу Гейб. — Я просто напомню тебе, что и не с таким справлялись. И я не собираюсь тупо смотреть, как ты наматываешь на кулак сопли. Ты мне еще должен, помнишь? Твое расследование, заговор Ковена против твоего Сира, мое освобождение после? Я понимаю, висяк тысячелетия, и все же…       Вэл снова рассмеялся, медленно поднял голову. Он улыбался. Спокойно. Только губами. Как человек, которому давно уже не за что зацепиться в этой жизни. Не просто разбитые надежды. Все, что могло его задержать здесь исчезло, все дела закончены…       Гейба осенило.       — Ты… ты уже знаешь. Ты знаешь, кто убил твоего отца. Давно?       Вэл продолжал улыбаться, отстраненно и печально.       — Давно. Но не отпустил меня…       Тени в углах шипели, трещали от магии, словно смеялись над ним, энергия в руках кипела, не имея выхода, выжигала пальцы изнутри, сердце билось как отбойный молоток.       — Значит, не в мести было дело? Зачем? Зачем ты сделал это со мной?!       Гейб резко подскочил, стул под ним рухнул, а затем от пинка полетел в стену и разбился в щепки.       Одна из них пролетела мимо Вэла. Его не испугал сломанный атрибут мебели, и, тем не менее, он выпрямился, отняв руки от стола.       — Ты видишь коварство, где его нет. Я уже сказал тебе, почему обратил, и, чтобы все выяснить, мне потребовалось время.       — Сколько?       — Около пятидесяти лет. Ты проснулся после своей первой спячки, в которую тебя отправил Ковен, когда я получил последние доказательства…       — Но ты меня оставил, — Гэбриэл шагнул ближе, кровь кипела и давила на уши, энергия лавой собиралась в его теле, ожидая возможности вырваться. — Я тебе уже был не нужен, но что? Игрушка понравилась?!       — Я думал, этот вопрос мы уже закрыли, причем двести тридцать лет назад. Я не получаю никакого удовольствия от того, что ты мой…       — Тогда зачем?! — его крики эхом разносились по коридорам. — У тебя есть Элизабет! У тебя целая армия семей! — Гэбриэл махнул в сторону рукой, от всплеска энергии обои на стене разрезало линиями, но Вэл остался невредим. — У тебя влияния столько, что уже даже Ковен оборачивается у себя же дома! Но тебе этого мало, ублюдок…       — А что тебя не устраивает, если не считать, что я все еще существую, — взорвался Вэл, погружая когти в древесину стола, — ты хотел истреблять упырей?! Пожалуйста, сколько угодно! Что ты будешь делать на свободе, жрать девственниц? Они нахер тебе не сдались!       — Я не спрашиваю у тебя, что я хотел бы делать, — в ярости было легко сопротивляться узам крови и не отвечать на озвученные Сиром вопросы, но не один Гэбриэл бился в гневе. Гэбриэл собрал в кулак все силы, чтобы не сдаться. — Я тебя спрашиваю, зачем ты меня обратил и держишь при себе? Почему именно я?       — А почему именно я?! — Вэл надавил на стол, тот с хрустом прогнулся.       Руки Валентайна дрожали. Тени в углах стали образовывать причудливые формы, тянуться прутьями к ногам Гэбриэла. Валентайн не кричал, но его голос в тенях расслоился, остался в ушах и мозгу эхом тысячи криков и шепотов. В обрушившейся на Гэбриэла тишине Вэл сделал три глубоких вдоха.       — Ты гонялся за мной с самой нашей первой встречи. Тебе едва шестнадцать стукнуло, ты только прошел посвящение, или что там у вас было, и ты ходил за мной по пятам. Я был не единственный. Тогда в городе был Арнальд, был мой Сир, была Элизабет, но при каждой облаве ты бросал все на свете и шел за мной. Даже тогда, в ту ночь. Ты помнишь? Твой наставник понял, что нас столкнули носами и решили избавиться разом от двух проблем, он приказал тебе бежать. Ты помнишь, что сделал ты? Почему ты? Ты. Сам. Меня. Выбрал.       Теперь Вэла трясло целиком. С пальцев капала на пол драгоценная кровь, плоть постепенно выдавливала щепки древесины, затягивая раны, перед ним распростерлись руины, в раскуроченных досках валялись ценные бумаги, ноутбук с важными документами.       Валентайн Хоган, Палач Ковена, дрожал, выпрямив пальцы, глаза горели синим пламенем горечи.       И Гэбриэл замер, будто встретил его впервые, будто не было этих пяти сотен лет, или же эти пять сотен лет оказались нелепым кошмаром, и только сейчас он проснулся.       Он шагнул вперед и протянул руку, кажется, чтобы прикоснуться к плечу. Кажется он не хотел ничего плохого, просто…       — Отойди!       Рука рванулась вниз, ноги сделали шаг назад и вросли в паркет.       Вэл видел его, растерянного, осторожного, непривычно внимательного, без отвращения и ненависти. Впервые в этой гребаной не-жизни, и именно сейчас, когда Вэл потерял над собой контроль. Он выкрикнул не задумываясь, но стоило словам вылететь изо рта, связь крови сделала свое дело. Гейб отошел. И на сердце стало еще паршивее.       В коридорах послышались шаги.       В поместье Хогана часто ходили подчиненные Палача, кто по заданию, с подозреваемыми и свидетелями, на мирных беседах и на пытках с пристрастиями, кто в поисках древних книг, кто ожидал новых распоряжений. Когда Гейб приходил на прием к Вэлу, коридоры временно вымирали и все срочно находили невероятно важные дела. Это была не первая ссора Гэбриэла с Валентайном. За их пятьсот лет совместной не-жизни таких ссор было несколько тысяч. Разве что это была первая, после которой Гейбу не хотелось убить Вэла. Ему хотелось понять, что это, мать его, только что было?!       Гэбриэл заговорил первым.       — Не упомянутые в Малибу точки Джузеппе могут оказаться ловушкой. Соваться туда напрямую опасно. Я займусь маньяком, за территорией Джузеппе буду наблюдать издалека. Поспрашиваю местных, смертных тоже. Может быть то, что посчитали неважным не-мертвые, заметили живые.       Вэл кивнул. Пошевелил пальцами, обратил внимание на щепки, стряхнул их, потер кисти.       — У нас есть время? — тихо спросил Гейб, прислушиваясь к шуму в коридоре. — Прежде чем Ковен попытается что-то предпринять?       — У нас? — устало отозвался Вэл.       — Так оно есть? Или мне лучше остаться?       — Нет. Тебе лучше уйти, — Вэл прикрыл глаза, затем тряхнул головой, поправил волосы. Гейб решил подождать, насколько ему хватит силы воли.       Вэл наклонился к столу и выудил оттуда ноутбук. Тот чудом остался цел, только экран немного поцарапался. Сложив машину и отправив ее подмышку, Вэл поморщился.       — Преисподняя, Гэбриэл, я не сошел с ума, просто психанул, даже со мной иногда такое бывает. Возьми себя в руки и работай, — проворчал он, переступая через обломки.       — Раньше ты при этом не разносил по бревнышку свой стол, — ухмыльнулся Гейб.       — Ты разбил мой стул, — напомнил Вэл, проходя мимо него к двери. — Его делали на заказ.       — Это был твой любимый стул?       — Он выполнял свою работу. И для этого ему не нужно было отдавать приказы.       Гэбриэл вышел вслед за Вэлом. Оказавшись в коридоре, Вэл окликнул работников, из самого дальнего кабинета вышли сразу четверо. Вэл приказал найти новую мебель, один из парней, кажется, Дейн, предложил взять мебель из его кабинета, пока не привезут новую. Гейб обошел их со спины. Уже у поворота он обернулся. Работники тащили стул, Вэл стоял с безучастным видом у стены, пропуская их в свой кабинет.       — Позвони мне, если появится какая-нибудь информация, — крикнул Гейб через плечо.       — Буду рад ответной услуге, если ты, конечно, найдешь для этого свободное время, — устало ухмыльнулся Вэл.       Конечно от этой вялой шутки не стало легче, образ дрожащего, сломленного и отчаявшегося мужчины до сих пор стоял перед глазами. Гейб кивнул, машинально потянулся к голове, чтобы придержать шляпу, но свою последнюю он снова где-то посеял. Нужно будет найти новую.       Гэбриэл убрал руку от головы и исчез за поворотом коридора.