Револьвер

             — Никогда не недооценивай смертных.       В белой рубахе нараспашку и в коротких штанах со шнуровкой у колена Гэбриэл стоял босиком на снегу где-то в горах Франции, возле одного из убежищ Хогана, доставшихся ему в наследство от своего Сира. Он чувствовал ледяной ветер на коже, чувствовал боль в ногах и пальцах. Монахи обители на многочисленных занятиях вбивали юным воспитанникам в головы, что вампиры, будучи мертвыми бездушными тварями, суть трупы и лишены всяких чувств и ощущений. Они говорили, все предсмертные крики не проявление боли, а лишь обман, призванный затуманить разум и смутить душу, будто пред тобой божья тварь. Они вообще много чего говорили, судя по всему, не имеющего отношения к действительному положению дел.       Валентайн стоял рядом в бархатном дуплете с плащом, отороченным волчьим мехом, локоны цвета вороного крыла венчала шляпа с пером неизвестной Гэбриэлу птицы. Руки его покоились на поясе и эфесе шпаги — спутницы аристократа. Во взгляде и в позе его читались века дворянского воспитания, однако Валентайн не выглядел, как аристократ. Не было богатой дородной полноты обеспеченного человека, нос без благородной горбинки, свойственной всем древним родам. Разумеется, в таких случаях вампирам на помощь приходил обычай узаконивать бастардов, или же столь необычный вид объяснялся пережитыми в детстве тяжелыми болезнями, так что проблем в высшем обществе у Валентайна не было, и все же он был далек от идеалов красоты, воспеваемых поэтами и художниками.       Хотя если бы Гэбриэл выбирал, кого брать за эталон…       — Бессмертные знают, что быстрее и сильнее смертных, — Валентайн переступил с ноги на ногу, снег заскрипел под его сапогом, — поэтому не страшатся удара кулаком или выпада рапирой. Бессмертные знают, что могут проникнуть в разум и прочесть их мысли и воспоминания или подчинить смертного своей воле, если в нем есть хоть капля их крови, поэтому не боятся слов смертных. А еще все это касается только одних бессмертных. Окончательно мертвых.       — Мне кажется, или великий бессмертный сейчас выразил некое подобие уважения убогим червякам-людишкам? — хмыкнул Гэбриэл.       Холод, казалось, проникал в его кости, он не смотрел на свои руки, но знал, что пальцы его окоченели и подернулись инеем. Валентайн учил, что пока в груди горит и пляшет безумный танец сердце, даже отмершие и отсеченные фаланги можно восстановить. А еще он учил, что если в теле достаточно крови людской, то можно отогреть и пальцы, но Гэбриэл не спешил тратить эти силы. Едва ли его беспокоило, что потратив прежние, придется пополнять их свежей кровью, и не был он из тех, кто наслаждался болью, как он видел у некоторых монахов, истязавших себя вовсе не в поиске лишений и мучений, как подобает слугам Господним. Гэбриэл искал в этом знания. На что еще способно его тело?       Между тем, Валентайн вздохнул.       — Я никогда не относился к людям, как к убогим червям, Гэбриэл. Хотя бы потому, что червями питаются птицы, а бессмертных я полагаю больше хищными зверями. Кроме того, если бы я относился к людям с таким презрением, то давно попал бы в капкан охотников, или вовсе не дожил бы до этого дня.       — Ты хочешь сказать, что не попадал? Помнится, множество раз ты был на краю гибели по моей вине, и не спасали тебя ни тени, ни прыжки, только лишь что заканчивались болты в моем кармане. Кроме того, мы все-таки прижали вас, загнали, как стаю волков, если тебе будет угодно, — фыркнул Гэбриэл.       — И обрекли свой орден на смерть, бесславную и бессмысленную. А я выжил, и сегодня ты — творение моей крови. Теперь продолжим обучение, или будем вспоминать старые добрые времена, которые никогда больше не вернуть?       Сердце в груди вспыхнуло от гнева, даже холод отступил от него, а тело охватило паром. Гнев поселился в сердце Гэбриэла с самого дня пробуждения от объятий забвения, и никогда не покидал его полностью. Что бы ни говорили Элизабет и Валентайн о питании кровью смертных и силой, которую дает она вампиру, Гэбриэлу казалось, что по-настоящему его питает одна только ярость. И он надеялся, что наступит день, когда обрушит он ее на головы не врагов Валентайна, но на его собственную.       Однако взгляд Валентайна, по сравнению с кипящим металлом злобы Гэбриэла, был ледяным кругом преисподней, колыбелью Сатаны, если верить монахам.       Гэбриэл скрипнул зубами, но промолчал.       — Прекрасно, — кивнул Валентайн. — Что ж. Ты изучаешь свою новую природу, и весьма успешно. Ты уяснил, что тело бессмертного суть тело идеального хищника, — он сделал шаг в сторону и стал обходить Гэбриэла по кругу, рассуждая. — Мы неуязвимы против большинства опасностей — мы не можем умереть от холода, голода, не можем утонуть, нас не убивает четвертование и прочие отсечения плоти. К слову, бессмертному не страшна даже гильотина. На восстановление потребуется огромное количество времени и крови, и у меня нет ни времени, ни желания с тобой возиться, так что избегай подобной опасности во что бы то ни стало. Но, как ты заметил, мы чувствуем боль, чувствуем холод и жар, чувствуем прикосновения, даже острее, чем смертные.       — Тело идеального хищника, говоришь? — ухмыльнулся Гэбриэл. — Не было бы разумным идеальному хищнику не чувствовать ни боли, ни усталости? Не должно ли хищнику быть бесстрашным?       — Это было бы не просто не разумным, но крайне глупым, — Валентайн уже находился за спиной Гэбриэла и продолжал движение. — Тело, не ощущающее боли, будет слоняться, снося все преграды, что сделает его медленным. Тело, не чувствующее холода, не осознает, что погружается в спячку. Тело, не знающее страха, не способно бороться за свое существование, проще просто лечь в землю. Мы не трупы, что бы тебе ни втолковывали монахи и наставники ордена. Мы не-живые. Итак. Ты уяснил, что такое быть бессмертным, в том понимании, в котором рассуждают об этом другие наши сородичи. Сегодня я хочу поговорить о том, о чем бессмертные забывают, те из них, кто встречает свой конец, не пережив даже столетие, — Валентайн завершил круг, снова оказавшись перед ним. Гэбриэл молчал. Как бы ни раздражал его этот высокомерный ублюдок, он знал о вампирах намного больше, чем сам бывший охотник, и если Гэбриэл надеялся когда-либо отомстить, следовало внимательно слушать каждое слово и впитывать, что корни — воду по весне.       Валентайн мечтательно огляделся, прислушиваясь к редкому треску еловых ветвей под натиском снега и робким прыжкам зайца в поисках убежища.       — Бессмертные тысячелетиями жили среди смертных, поэтому наши тела приспособились и стали почти неотличимы. Мы можем сохранять тепло, какое должно быть у живого тела, мы можем питаться обычной пищей, хотя она не дает нам сил и не утоляет голод, мы даже испражняемся, чтобы избавиться от этой пищи. Наши сердца бьются, наши глаза слезоточат. Это сделало нас не только лишь волками в овечьей шкуре. Мы стали овцами, с волчьими зубами и клыками, ястребиным глазом, ушами совы и дыханием дракона. Когда ты станешь много старше, ты поймешь, что бессмертного выдает лишь запах, но для всех не достигших возраста в два, а то и три века, ты будешь неотличим от смертных, пока сам не пожелаешь выдать свое истинное лицо. А вампиры, как я уже говорил, склонны недооценивать смертных.       — Что делает меня волчьей овцой в шкуре овцы? — ухмыльнувшись отпустил шутку Гэбриэл.       — Витиевато, но суть ты уловил, — поморщился Валентайн. — Слухи об отродье Палача в кровавом безумии, благодаря твоим подвигам на охоте, уже расползлись от Ла-Манша до Альпийских гор, однако никто не знает твой облик. Это позволит тебе подобраться как можно ближе и не выдать себя при встрече.       — Единственная встреча, что случится у твоих врагов со мной, будет и последней для них, а долгих бесед вести я ни с кем не намерен. Не о том был наш уговор.       Умиротворяющую тишину зимней природы нарушил хруст снега и скрип кожаных сапог, чужое прерывистое дыхание, которые Гэбриэл не смог бы уловить, будь он все еще обычным человеком. Где-то далеко, у кромки леса, Гэбриэл слышал биение сердца, кто-то сильно торопился. И все же ритм сердца бегущего вампира в тысячу раз быстрее, если тот действительно спешит. Валентайн обернулся, тоже прислушался, но тут же вернулся к беседе.       — Не недооценивай смертных, — напомнил Валентайн. Гэбриэл нахмурился.       — Я запомнил с первого раза, и сейчас речь о бессмертных.       — Допустим, тебя заметит чья-то служанка. Расскажет деверю, тот кузнецу, затем про все услышит конюх. И вот уже весь город толкует о странном незнакомце. Увидят тебя снова — поднимут шум, и твоя жертва, если имеет хоть толику разума, покинет свое убежище. И как ты будешь его искать?       — Мало ли убежищ может быть у вампиров? К сиру своему наведается, там и отыщется, — Гэбриэла раздражал этот разговор, хоть он и понимал его важность.       — На след вампира вышло жуткое отродье Палача, напомню, — хохотнул Валентайн. Можно было подумать, будто ему даже нравится, что Гэбриэл обрел такую славу. — Его Сир откажется от него при первой же возможности, а то и вовсе лично лишит жизни, чтобы очистить свое собственное имя перед Ковеном. Так что к Сиру он пойдет, только если полный идиот, но с полными идиотами прекрасно справляются другие мои вассалы из числа Семей, подвластных Палачу. Значит ты впустую потратишь время, и след исчезнет. Кроме того, он может и вовсе не знать, кто его Создатель, — развел руками Валентайн.       Он умолк, давая Гэбриэлу время обдумать. Злость все еще ютилась в груди, но ушла из мыслей. Валентайн уже вдохнул, чтобы повторить излюбленную фразу, когда Гэбриэл ответил, осененный догадкой.       — Он будет ждать, что его разыскивает тот самый незнакомец, и будет следить, чтобы чужаки не могли признать в нем бессмертного, но простые люди — прислуга, торговцы, тот же конюх, при них он не будет так осторожен. Таких и стоит опросить.       Валентайн довольно улыбнулся.       — Смертные на то и смертные, что век их недолог, поэтому они имеют привычку отмечать множество неважных на первый взгляд событий и вещей. Они могут не понять увиденного, могут и забыть, но все что необычно или просто любопытно будет замечено. Тебе останется только лишь соотнести все слухи и небылицы в одну разумную картину. Или же наоборот — в общей картине заметить что-то, что в ней быть не должно, и так добраться до истины. Что ж…       — Это не все, — прервал его Гэбриэл, не из обычного желания досадить, а увлеченный своими мыслями. — Если случится так, что он не знает своего Создателя, тогда и о бессмертной жизни он будет мало знать. О своем могуществе, возможно, если повезет, или не повезет — что раны ему не страшны, но на этом все. Он будет напуган, как простой смертный, и думать будет также, и видеть врага в каждом, даже в служанке. Такой тип служанке покажется не просто странным, но и опасным, и она охотно расскажет, что видела и слышала.       Улыбка Валентайна стала еще шире.       — Ну вот, теперь я вижу перед собой охотника ордена, который наводил ужас на многих сородичей. Даже странно, что ты сразу не применил свои знания, ведь как-то же орден выслеживал нас.       Гэбриэл мог солгать в ответ, ведь этого ему не запрещали. Но лгать самому себе было бессмысленно.       — Охотники в большинстве своем полагались на россказни монахов. Коли какой аристократ в церковь перестал ходить, но и хворью не страдает, тот и дьявольское отродье, а охотники только лишь наблюдали, пока тот себя чем не выдаст, вот и все…       — Тогда даже удивительно, как они вышли на моего отца, — тон в голосе сменился, улыбка с лица Валентайна спала.       — Я сказал тебе все, что знал, еще в ту ночь, — Гэбриэл, также переменился, медленно вскипая. — Наставник никому не говорил, откуда получил известия о вашем сборе, но это были не монахи. Монахи сами взяли в руки оружие, а кто и вилы, и пошли на смерть с другими. Если бы я знал хоть что-то, хоть слух, который освободил бы меня от твоего мерз… — говорил он уже сквозь зубы, но Валентайн остановил его жестом.       Гонец уже показался из-за стволов, укутанный в дешевый, но теплый меховой плащ. Едва не спотыкаясь, он нес в руках какой-то короб, накрытый тряпкой.       — Ты прав, это мы уже обсуждали, и вновь не будем, — Валентайн развернулся к гонцу лицом. Остановившись перед ними, тот отвесил низкий поклон.       — Ваша супруга сказала искать вас здесь, — гонец говорил с французским акцентом, но все же сносно. Заметив посиневшего и не по погоде облаченного Гэбриэла, француз бросил на Валентайна недоуменный взгляд.       — Не смущайтесь, он получает по заслугам. Не все так яростно и честно выполняют свою работу как вы, месье…       — Ну что вы, господин, я не стою таких слов, — натянув улыбку француз поторопился еще несколько раз поклониться, правда имени так и не назвал, может от испуга, может, намеренно. — Ваша посылка, мастер велел мне передать вам строго на руки.       — Как я и говорил, безупречная работа, — улыбнулся Валентайн, принимая в руки продолговатую коробку, — благодарю.       Избавившись от ноши, француз многословно поблагодарил его и поспешил прочь.       — Не недооценивай смертных, помнишь? — хмыкнул Гэбриэл, глядя вслед бегущему. — Ведь он расскажет всем встречным, что ты своих слуг пытаешь, выставляя голышом на мороз.       — И как ты, без кандалов и не связанный, а все же стоял, не пытаясь сбежать, тоже безусловно расскажет, — вздохнул Валентайн, раскрыв коробку. — Я очень на это рассчитываю. Жалобы Элизабет, как жесток в гневе ее «муж», дойдут только до придворных дам и их супругов, а вот его историю будут раскрыв рот слушать все. Как итог — меньше будет желающих среди смертных соваться на нашу землю. Особенно учитывая, что именно он принес, и как это поймет.       Гэбриэл оторвался от созерцания уже бегущего со всех ног слуги. Хотел было отпустить шутку, мол свет скорее поверит, будто это Элизабет поколачивает своего тщедушного муженька, но взгляд наткнулся на предмет в коробке.       На алом сукне блестящий серебром лежал пистоль. Длинный ствол, покрытый резным узором барабан, инкрустированный дорогой породой черного дерева приклад. Восемь зарядов лежали в нишах, выстроенные в ряд. Рядом расположились два мешочка, с порохом и воском. Орден старался использовать новейшие технические преимущества перед вампирами, чтобы что-то противопоставить их магии, но подобных изящных вещей Гэбриэл никогда не видел. Он вертел в руках оружие, изучал, осторожно проводя пальцами по стали. Он не видел, как Валентайн улыбнулся.       — Молодое изобретение. Я попросил мастера оставить в коробке подробное описание, как работать с ним. Насколько я успел заметить, ты неплохо стреляешь.       — Из арбалета. Пули не убивают мертвецов, — бросил бегло через плечо Гэбриэл, осматривая диковинный для него курок на месте привычного для порохового оружия фитиля.       — А почему же убивают арбалетные болты?       Гэбриэл сжал челюсть. Его язык давил на зубы, заставляя открыть рот и дать ответ, и Гэбриэл готов был откусить его, но ему запретили себя калечить.       — Можешь не отвечать, дело твое. Хотя орден мертв. А ты — не совсем. И тебе предстоит убивать вампиров, так что в твоих же интересах делать это самым верным из способов.       — А что же это? Ваша магия? — расслабился Гэбриэл, когда исчезла необходимость отвечать немедленно.       — О, чрезвычайно полезная и сильная штука. Но, во-первых, ты еще долго не сможешь пользоваться ей с подобающим мастерством, чтобы это считать оружием. Хотя твоим образованием в этой сфере мы тоже займемся. А, во-вторых, именно такого поступка будут ждать от тебя бессмертные. Они будут увешаны защитными амулетами, они будут шептать заклинания, обращающие твою магию против тебя, будут пытаться залезть в твою голову, выискивая, какое заклинание собираешься произнести ты. Но выстрел быстрее заклинания, по крайней мере заклинания существ, которым не более трех сотен лет.       Гэбриэл отвел взгляд, сжимая в руке новое оружие. Ордена нет, и будь Гэбриэл проклят, если станет делать вид, что это что-то для него значит. Захотел бы Валентайн вызнать все тайны ордена, то просто сделал бы это, отдав приказ, или проникнув в голову. Но он не стал, и Гэбриэл мог сам принять решение.       Это успокаивало и придавало уверенности.       — Мы наносим на острие болта древний символ. Печать Авеля, хотя я думаю, монахи не были уверены, что это христианский символ. Нашли в древних свитках инквизиции, о название язык сломаешь, так что окрестили первым пришедшим в голову библейским именем.       — Древний символ? — склонил в удивлении голову Валентайн. — До меня доходили слухи, но мне казалось, что это лишь религиозные суеверия, а дело в какой-нибудь зажигательной смеси. Конечно, есть разные символы, имеющие магическую силу, мы чаще называем их рунами, но раньше о них знали лишь вампиры, и уж точно я не припомню такого, чтобы символ убивал мгновенно, какая бы часть тела ни была задета. Вот видишь, именно это я и имею в виду. Не недооценивай смертных. Нанесем этот символ на пули.       — Это невозможно, — поморщился Гэбриэл. — Нанести печать Авеля на вот такусенькую пулю? Может, ты еще и блоху подкуешь?       — Я? Вряд ли, я бессмертный. А вот у смертного мастера, если отобрать у него свободное время и дать минимум материалов, наверняка все получится.              Свет луны падал на горизонт океана, тек размытой дорожкой к пляжу. Прохладный ветер трогал деревья и исчезал в темноте. В темной подворотне, забившись за бак, ныл от боли в боку умирающий от цирроза бомж, хозяева по соседству уехали на рождество к бабушке в Мичиган, поэтому предсмертные завывания никто, кроме Гейба, не слышал. На другом конце улицы женщина орала на мужа: судя по звукам, она разбила о его голову дорогущую вазу, а потом, судя по крикам, муж разбил ее дорогущее от ботокса лицо. Коты шипели друг на друга. Собаки тихо отлеживались, пока разборки котов не улягутся, поскольку самым крупным из собак был шпиц Роджер, а самым крупным из котов мейн-кун Дестроер. На самом деле, хозяйка не разрешала коту выходить на улицу, но котяра дожидался, пока ее не вырубит от четвертого косяка марихуаны, и улепетывал на вольные хлеба. Шпиц Роджер ждал своих хозяев с очередной тусовки в клубе. На самом деле, его семейная пара была самыми адекватными на всю улицу людьми. Возможно потому, что они здесь не жили, а только снимали дом на время, пока лечится их родственница.       Все это и еще кучу совершенно безумной и скучной информации Гейб узнал только за один вечер, самый первый. А он сидел ночь напролет на крыше пустующего коттеджа уже вторую неделю.       Судя по тому, что ему рассказали офицеры в местном отделении, именно здесь должна обитать следующая жертва маньяка.       На планшете, который он одолжил у копов, внушив им свою принадлежность к ФБР, лежали в папке тридцать два дела. Общего у сорока пяти жертв было немного: все получили множественные ножевые ранения, погибли от потери крови или болевого шока, на телах большинства так же были укусы. Последнее офицеры объясняли тем, что до копов трупы находили собаки. Но кроме этого, казалось, ничего — никаких совпадений. Разные расы, разные возрастные категории, разные социальные положения, разный уровень финансовой обеспеченности, и если допустить вероятность, что хотя бы четверть из убитых могла где-то друг друга увидеть, то разве что в каком-нибудь магазине в черную пятницу, но едва ли в черную пятницу кто-то заводит знакомства, скорее наживает врагов. Когда Гейб впервые увидел, что такое черная пятница, он понял, что человеческое стремление к бесплатной наживе не истребить даже в условиях с повышенным уровнем качества жизни. А во времена Гейба считалось, что погиб он на закате лет, прожив долгую жизнь, хотя случилось это, когда ему было тридцать пять.       Тем не менее, офицерам все-таки удалось заметить нечто общее, они просто не поняли, как все это связать воедино. Все жертвы так или иначе прослыли теми еще мудаками. Кто-то регулярно друг друга избивал в рамках семейных разборок, кого-то подозревали в изнасиловании, кого-то когда-то посадили за педофилию. В общем один урод лучше другого. Данная улица прослыла самым жутким местом на весь Малибу, именно поэтому Гейб выбрал в качестве засады эту точку. А также потому, что в паре кварталов отсюда находился один из медицинских центров, принадлежавших Джузеппе.       Гейб лежал на черепице, потягивая через трубку кровь из медицинского пакета. Внешне не отличить от обычной донорской, только с этой не проводили никаких процедур вроде плазмафереза, а как получили от донора — сразу упаковали специально для таких ребят, как Гейб. Если не использовать магию крови, одной такой выпитой пачки хватало на неделю. Гейб сидел тише воды, ниже травы, магией крови почти не пользовался, даже на офицеров потратил минимальное количество сил, компенсируя болтологией и охотничьими байками. Все-таки времена разные, имена разные, а суть одна. Что он охотник, и таскается за тварями, что современные копы…       Ветер принес странный запах. Тонкий, терпкий. Раздражающий.       Гейб не стал ничего делать и лежал на крыше, подложив под голову ладонь, прислушиваясь к звукам. Если это его зверь, то лучше взять на горячем, а то и так в последнее время проблем…       Трель.       — Ч-ч-черт, — зашипел Гейб, поднимая трубку, сразу перешел на шепот, — да?       — Я не вовремя?       Гэбриэл принюхался. Запах исчез. Он со злостью выпустил сквозь зубы воздух.       — Понятно. Перезвоню.       — Стой.       На том конце зияла тишина. Вэл молчал, но и связь не прервалась.       — Если ты занят… — начал было Вэл, Гейб перебил.       — Все равно уже соскочил, не важно. Есть новости?       — Я… хотел у тебя спросить то же самое.       — Есть зацепки, но пока ничего толкового.       — Ты про маньяка?       — В целом. У тебя как?       Снова неловкое молчание. Гейб вздохнул.       — Так, давай расставим точки над i. Что бы ты себе там ни придумал, сейчас я твой… твое…       — Дитя. Это образно, всего лишь термин. Неужели так тяжело выговорить? — ухмыльнулся Вэл. Гейб не мог видеть, но он слышал голос, и ухмылка Валентайна сама по себе представала перед глазами.       — Не суть важно. Так вот, Ковен меня три раза в спячку отправлял, перепугавшись, что у меня поедет крыша, и я истреблю в порыве горячки и весь совет старикашек. Если с тобой что-то случится, меня в первую очередь под любым предлогом…       — Мне казалось, тебе не особенно хочется жить не-жизнью. Кажется, ты недавно даже спрашивал меня, зачем я тебя обратил.       Гейб сглотнул. Остатки сладкой с легким металлическим оттенком крови размазались языком по небу.       — Хорошо, считай мне настолько нравится убивать нечисть и даже людишек, что я вошел во вкус и теперь хватаюсь мертвой хваткой за любую возможность.       — Я почти поверил.       — А еще я хочу убить тебя лично, а не позволить это сделать какому-то сраному Ковену.       — А вот в это поверю охотно.       Гейб собирался пошутить в ответ, как снова появился этот запах. Он заявил о себе легко, ненавязчиво, но крайне осязаемо, как укол от статистического электричества.       — Я перезвоню, — шепотом сообщил Гейб и положил трубку.       Он замер, остановил сердце, воздух в легкие наполнял очень медленно, чтобы уловить запах и понять расстояние до источника. Сам он не беспокоился, что уловят его запах. Что у каждой вампирской линии крови есть свой запах, он узнал совершенно внезапно только два столетия назад.       Первым, что умеют определять по запаху с поразительной точностью с самого не-рождения, — это кровь. Затем, в течении первых десяти лет своей жизни, они узнают, что могут отличать оттенки духов, рассказать, чем завтракал тот или иной смертный, где он работал и находился, но запахи в отрыве от окружения, личные запахи человека и вампира очень долгое время представляются одинаковыми.       Этот запах был несильный, но Гейб никак не мог определить семейную принадлежность. Не то чтобы он всех перенюхал и составил в голове базу данных, разумеется, но если бы это был кто-то из представителей больших шишек, или, например, дитя линии Джузеппе, Гейб понял бы сразу.       Источник аромата был все ближе. Гейб вспомнил про упаковку с кровью у себя в руке и мысленно чертыхнулся. Если тварь давно не ела, наверняка обратит внимание на здоровенный красный флаг над домом со стрелкой и подписью «здесь пахнет чем-то очень вкусным».       Однако вампир прошел мимо.       Это значит, что, во-первых, он в ясном уме и понимает, что ворваться на чужую территорию только потому, что кто-то разбил палец, пока чинил крышу, противозаконно во всех обществах, и живом, и не-мертвом. Во-вторых, ему не все равно, кем пообедать. По большому счету не обязательно врываться. Можно постучать в дверь, пожаловаться на сломанную машину и севший мобильник и попросить позвонить в слесарную. Если повезет, в ответ предложат не мобильник, а стационарный телефон, и пригласят внутрь. Разумеется, чушь про обязательное приглашение в помещение была придумана намного позже не-рождения Гейба и существовала исключительно в современных книгах и на телеэкранах. Но как-то неудобно грызть чью-то шею, брызгая на крыльцо, когда на тебя смотрят все соседи. Внутри же дома, в уютной гостинной, не впопыхах, а аккуратно и чинно, можно напиться вполне сытно на неделю, не убить при этом смертного, внушить ему, что посетитель дозвонился до слесарной и свалил в неизвестном направлении сразу после звонка, и оставить спать на диване. Утром он проснется немного слабым и с диким желанием пожрать. Никаких следов от укусов он не найдет. Если человек был жив в момент укуса, слюна вампира поможет ткани зарасти в считанные минуты, не останется ни уколов, ни рваных ран. Некоторые неслабо так резвятся, в духе ролевых игр, разгрызая, например, бедро, как голодная куртизанка член богатого барона, от чего жертвам даже под внушением потом снятся жуткие кошмары. Но, тем не менее, если смертный предварительно погружен в транс и крови выпивается безопасное количество, — все живы, никто ничего не помнит, а значит — никаких нарушений.       Однако этот предпочел пойти дальше. Либо он не голоден вовсе и просто гуляет, а это тоже не возбраняется законом. Либо он уже выбрал себе другую цель. Гейб дождался криков характерного тона, завел сердце, спокойно поднялся на крыше, спрыгнул вниз. Отряхнул брюки и черную кожаную куртку, закинул новенькую шляпу в открытое окно, чтобы не потерялась, если все пройдет недостаточно гладко. Прогулочным шагом, насвистывая, направился к месту.       На этот раз маньяк выбрал дерущуюся парочку. Гейб ставил на престарелую хозяйку мейн-куна — в полиции говорили, что бабка довела до самоубийства трех мужей, сдала дочь в психушку и поселилась в ее доме, перебравшись из Небраски. Однако, как говорится, о вкусах не спорят.       Он распахнул дверь и зашел в прихожую, игнорируя неприличное чавканье из соседней комнаты.       — Сказал бы «приятного аппетита», но у меня плохие новости.       Появившись в проеме гостиной, он чуть не споткнулся о хозяина дома. Череп раскроен, из дыры на блестящий паркет свисало куском розовое месиво. В центре гостиной прямо на дорогущем ковре с широко раскрытым ртом развалилась хозяйка. Присосавшись к ее кисти, рядом сидела забрызганная кровью девушка лет двадцати на вид.       Сделав еще один глубокий глоток, она оторвалась от жертвы. Кровь медленно стекала с краев рваной раны, открывающей сухожилия.       — Ты такой же, как я, да? — радостно улыбнулась рыжая девчушка. — Если хочешь, бери мужика, я уже наелась!       — Извини, красавица, но я тоже сыт.       — Тогда зачем пришел? — она смешно вскинула брови, захлопала ресницами. Ей бы поучиться у Вергинии. Вот та умела строить саму невинность, да так, что некоторые члены Ковена временами забывали, сколько ей лет.       — Зависит от твоих ответов. Либо только арестовать и допросить, а потом ты после недолгой разъяснительной беседы с дядей Шерифом пойдешь в припрыжку на белый свет. Либо казнить. Не волнуйся, казнить — это тоже быстро, даже еще быстрее.       — А за что меня казнить? — удивилась рыжая, кажется совершенно искренне. — Ты знаешь, какими мудаками они были?       — Ой, да что ты, — фыркнул Гейб, присаживаясь на диван напротив.       — Вот эта, — девушка бесцеремонно ухватила блондинку за губу, — продала собственную племянницу, маленькую девочку, в рабство, чтобы получить свои брюлики и захомутать вон того козла. А козел, кроме того, что бьет ее каждый вечер, убил в магазине паренька, совсем юного, а потом…       — И откуда же ты все это дерьмо взяла… как тебя там?       — Молли. Я сначала копаюсь в их мозгах.       — А, точно. То-то я думаю, Молли, зачем ты тому козлу череп раскроила.       — Да не так, ты что, глупенький? — рассмеялась девчонка. Кровь запузырилась между розовеньких зубок. — А череп я ему раскроила так же, как он тому пареньку. Это честно.       — Какие у тебя интересные представления о чести. Вот только у меня, как я уже сказал, для тебя плохие новости. То есть, тебе они сначала покажутся хорошими. Во-первых, Молли, вообще все люди, без исключения — те еще мудаки, и про каждого можно найти много дерьма в их головах. Особенно много его будет у тех, кто сам верит, что много этого дерьма совершил, ты и не отличишь, что он себе надумал, а что реальность, но в большинстве случаев все это чистой воды правда. И вот тут ты должна обрадоваться, ура, можно убивать всех, — Гейб изобразил девчачий визг, изогнув в кистях руки и прижав локти к бокам, — уи-и-и! Но все не так весело, на самом деле. Потому что вообще-то людей убивать нельзя, если они, конечно, не пытаются отправить тебя на костер инквизиции или не узнали о тебе, что ты вампир, ну и даже тогда не всегда.       — Это кто так сказал? — поморщилась Молли.       — Злые страшные и ужасно древние вампиры, просто караул.       — А… как же тогда есть?       — А тебе разве папочка или мамочка-вампир не рассказывали, что для того, чтобы питаться, вовсе не обязательно убивать?       — Но… они ведь тогда станут вампирами, — девочка покосилась на труп блондинки у себя на коленях. Гейб не спешил с выводами. Нельзя ошибиться, нужно добиться четкого и прямого ответа.       — Это тебе она или он так сказал?       — Да кто?!       — Я же говорю, папочка-вампир. Твой Сир, — девочка все еще выглядела озадаченной, поэтому он продолжал перебирать синонимы, — твой предок. Создатель. Тот, кто сделал тебя вампиром.       — Но… он меня именно так и сделал.       — Это он тебе так сказал? — повторил вопрос Гейб, но почему-то дико взбесил этим девчонку.       — Ты что, глухой?! Я же сказала, он именно так меня сделал вампиром!       — Значит, видимо, да, — вздохнул Гейб. — Ну, извини, но он тебе набрехал. Для того, чтобы стать вампиром, нужно сначала выпить литр вампирской крови, а потом в течение двух часов умереть.       — Бред какой, фу, — поморщилась Молли. Гейб пожал плечами.       — Приятного мало, но что поделать. Видимо, твой Создатель ввел тебя в транс и потом влил свою кровь, пока ты валялась без сознания. А когда ты заснула, внушил тебе, что…       — А может это тебе внушили, что тебе влили литр крови, псих? В каком дешевом сериале ты видел, чтобы так обращали вампиров?!       Гейб рассмеялся. Трудный подросток без Создателя. Смертельное сочетание. И все же, если поймают ее Сира, и будет доказано, что он действительно не выполнил свою обязанность Создателя — научить выживать в мире людей и блюсти законы Ковена, то казнят его, а девочку отправят на воспитание к местному шерифу, и если она не будет полной дурой, отпустят на волю.       — Ладно, мне все понятно. Я позвоню Шерифу, он приберется за тобой и расскажет о законах Ковена, а мне здесь делать нечего.       — О каких таких законах?       Гейб листал в телефоне пальцем, выискивая телефон местного надзирателя.       — Например, что несмотря на то, что все люди ублюдки, никого из них убивать нельзя, а нужно быть хорошей девочкой, перед кормлением усыплять жертву и позаботиться, чтобы после твоего ухода она была живая, целая и не помнила о тебе.       — Хм. Но я так не хочу, — пожала плечами Молли.       Гейб услышал, как мирно пульсирующее сердце Молли выдало несколько ударов в одну секунду.       Он завел свое гораздо быстрее, выхватил из кобуры револьвер и выстрелил. Но пуля прошла через одну из теней Укушенной Молли, а сама вампирша зигзагами улетела в дальнее окно.       — Единственный минус револьвера*, — проворчал Гейб, подскакивая с дивана и ныряя в превратившуюся в размытое пятно комнату.       Он все еще чувствовал запах мерзавки, тянущийся едва осязаемой пеленой куда-то через сад и дворы.       Озвученный вслух отказ соблюдать законы Ковена можно было рассматривать как вескую причину для немедленной казни, особенно если вампир до этого убил сорок живых за пять лет. Но что-то не давало Гейбу покоя.       Под ногами стелилось полотно серо-черного асфальта, луна на небе превратилась в мерцающий фонарь. Девчонка все еще ловко улепетывала, как будто ей не пять, а как минимум сотня. Гейб задействовал запасы энергии от своего сегодняшнего завтрака, напрягая зрение.       Луна мгновенно перестала мерцать и вернула себе более-менее шарообразную форму. Асфальт из черной скатерти превратился в полотно из мелких бугорков, песчинок и даже мельчайших частичек резины, оставленной шинами. Заборы и калитки коттеджей получили свои формы и границы, осязаемую глазами структуру металла, камня и дерева, а пальмы во дворах расправили резные листья.       Укушенная Молли бежала впереди, нитки в дырках брюк на коленях иглами торчали позади параллельно асфальту, капли крови на бежевом топе на спине переходили в узор татуировки, серьги с рыбками оттягивали уши назад. Она то и дело оборачивалась, с лица не спадала самоуверенная ухмылка.       Что-то не то — Гейб ощущал это своим чутьем охотника, но охотничие же инстинкты гнали его вперед.       Когда-то — не точно так, но похожим образом — он бежал за Валентайном.       Это был не асфальт, который еще даже не изобрели, это были крыши домов Парижа, Рима, Неаполя, Лондона. Гейб мотался за ним по всей грязной Европе. Молли удирала как нашкодившая хулиганка, по-детски веря, что ей удастся сбежать.       Валентайн бежал так, будто хотел, чтобы Гэбриэл догнал его. Хотя стоило Гэбриэлу сократить расстояние достаточно для смертельного выстрела, он ловко уворачивался или швырял в него через плечо теневых тварей и стальные ножи.       Тогда Гейб жутко гордился собой и был уверен — Валентайн недостаточно силен, чтобы наслать на него кошмар пострашнее, и печать Авеля способна защитить его от любой вампирской магии.       Потом, когда уже стал не-мертвым и видел на тренировках и во время казней истинную мощь своего Сира, он решил, что Валентайн не мог использовать свои способности в полную силу из-за измотанности, голода или в бешеном темпе погони.       Сейчас он понял, наконец-то понял. Валентайн и не пытался по-настоящему его убить. Раззадорить, наверняка, но не убить.       Ведь если он убьет Гэбриэла, кто будет бежать за ним по крышам?       Гейб прыгнул в сторону, огибая замерзший в пространстве и времени автомобиль, пригнулся, чтобы пробежать над повисшей в воздухе шальной пулей от разборки местных банд.       Укушенная Молли нырнула прямо в район латиносов, видимо, знала наверняка, что здесь будет жарко.       Она скакала от одного замершего в нелепой позе бандита к другому, швыряла их в Гейба на ходу, оставляя в телах белых и латиносов глубокие рваные раны и несовместимые с жизнью переломы. Гейб легко перепрыгивал, напоминая себе, что нужно будет вызвать бригаду Шерифа и сюда, пусть спишут эти трупы на происходящую вечеринку. Молли начинала нервничать, потому что Гейб бежал за ней довольно долго и все еще не отставал, а вот Шерифы быстро сдавались, за что еще свое получат. Между тем Гэбриэл собирал в пальцах энергию, которая не требовалась для бега. На такой скорости стрелять нет никакого смысла, метать ножи тоже, чтобы сократить дистанцию, ему придется нарушить так нежно любимые смертными законы физики и перейти на близкую к световой скорость. Поэтому он решил использовать то, чему так же наплевать на законы физики, как и на свет.       Тень постепенно отделялась в его ощущениях от реального мира. Она шла параллельно, как брат близнец, полностью повторяя его мутным эхом. Гейб потянулся мыслями к тени, а тени потянулись к нему. Тьма есть везде и во всем. Без света она царит везде, рядом со светом она таится в углу, но все равно существует, просто меняет форму.       Тени от летящих над асфальтом ног Гейба оторвались и искрящейся лужей потекли за Молли. Коснувшись ее собственного отражения в мире тьмы, тени вгрызались глубже.       Перед глазами мелькали образы, тянулись черные ветки к голове бегущей девчонки.       Как пауки на тоненьких лапках, хватаясь за ее ноги.       Пауки, значит.       Укушенная Молли завизжала на весь Малибу так, будто внезапно стала нормальной, обыкновенной девочкой и разом увидела все те развлечения, которые она устраивала себе с мертвыми. Она стояла в центре дороги, вытаращившись куда-то себе под ноги.       Теневые паучьи лапки карабкались вверх по лодыжкам, царапая ноги.       Звуки остального мира хлопком вломились в уши Гейба, когда тот остановился в нескольких метрах от Укушенной Молли. Пару приемов Палач Ковена решил все же передать своему Цепному псу. Именно на случай, когда тому придется самому проводить казнь.       Укушенная Молли запрыгала на месте, истерически визжа и вытаптывая под собой в пыль асфальт.       Укушенная… она не говорила, что ей кто-то сказал, что ее укусили. Она не поняла, что такое Создатель. В Малибу находятся несколько точек, принадлежащих Джузеппе. А его дитя работал с формулой, изучающей связь Сира и дитя, но с неизвестной целью. Что если цель формулы действительно в том, чтобы создавать дитя без создателя. Если ее сначала использовали, как наживку, а потом…       Гейб сжал кулак и вырвал свою тень из-под ног Молли.       Девушка осела на землю. Из соседнего дома выглянул мужик с ружьем.       — Эй! А ну оставь девушку в покое, гондон! Билли научит тебя уважать женщину!       — Все в порядке, я, как и вы, пришел помочь! — вскинул руки вверх Гейб. Лишние движения, даже на очень высокой скорости делать было нельзя, Молли и так до смерти перепугана. — Слушай, они исчезли, я их убрал, слышишь?       — Где… куда они подевались? Они вернутся?       — Послушай. Мы с тобой плохо начали. Очень плохо начали, на самом деле, и мне жаль. Давай еще раз.       — Это… это ты их натравил на меня?!       — Эй! — снова проснулся толстобрюхий Билли в борцовке и с ружьем наперевес. — Я сказал отстань от девочки!       Гейб собрал остатки энергии, чтобы вернуться к тени Молли, в знакомое отражение тьмы под ее ногами, но на этот раз не стал убеждать сознание Молли, что по ней бегут пауки. Он хотел проникнуть глубже в воспоминания, понять, изменяли ли их, что произошло пять лет назад. Тело сопротивлялось, кровь пыталась вытолкнуть чужую волю, но нет чужой или своей тьмы, тьма одинакова для всех.       Вечеринка. Она и еще несколько подростков. Хеллоуин. Ее парень кусает ее за шею. Он больно оттягивает кожу, она обижена. Затем они пьют у кого-то в гостях, она уже пьяна и не знает, где они. Ей становится очень плохо, голова кружится, в груди жжет. Она падает.       Когда она просыпается, то слышит, как бьется сердце ее парня. Она ненавидит его, думает, что он что-то ей подсыпал. А еще он очень вкусно пахнет. Она решает подшутить над ним так же, как он вчера над ней. Но зубы очень легко протыкают кожу, а в горло течет сладкая, свежая…       Гейб оторвался от чужих воспоминаний, чувствуя, как голод раздирает горло. Он предпочитал использовать боевой вариант магии, успел поднатореть в этом деле и научился тратить минимум энергии. Копаться же в мозгах, тем более вампира, тем более при помощи тени, и в завершение ко всему проверять их целостность и правдивость? Для такого фокуса Гэбриэлу и двух пакетов с кровью было мало.       — Ты… монстр!       — Такой же, как и ты, — покачал головой Гейб, ощущая, как чешется от жажды язык.       — Ненавижу! — выкрикнула Молли, превратилась в размытое цветное пятно, а затем это пятно в одно мгновение утекло зигзагами во дворы.       — Твою ж мать! — прорычал Гейб.       — Это что за чертовщина? — ошалело протянул Билли. Где-то далеко залаяли собаки.       Гейб поковырялся в кармане, нашел телефон, выбрал нужный номер, едва сдерживаясь от волн голода, не поддаваясь безумству.       — Шериф. Да-да, на авеню два трупа видел, но оставь там пару своих, а сам бери мозговитых и бегом на… Риверсайд, — разглядел название улицы на табличке почтового ящика Гейб — Да. Не, чувак, у меня даже на гипноз сил нет, и хорошо если я не загрызу его до смерти, такие издержки профессии, — Гейб зашагал в сторону Билли. Мужчина выставил перед собой дуло, испуганно глядя в красные от крови глаза, палец на спусковом крючке дрожал. — Давай, у тебя один шанс из ста спасти Билли с Риверсайда, не упусти.       Телефон вывалился из руки и полетел в свободном падении. Он еще не успел хлопнуться на землю, когда размытое черное облако утащило Билли внутрь дома, где позже раздался протяжный сдавленный крик.