гав!

Осень наступает как-то неожиданно. Казалось, еще вчера гоняли по зеленому лесу и Саган жрал бабочек, а сейчас желтоватый листок пикирует Ынсону прямо на раскрытую книгу, и он смотрит на него с недоумением — откуда взялся. Саган забирает листик с потрепанных страниц и пытается приладить его у Ынсона в волосах: — Ну хен, не дергайся, я сделаю из тебя индейца. Индейцем Ынсон быть не хочет, он хочет дочитать раздел, потому что у него завтра проверочная контрольная по истории, а Саган с Чунуком вытащили его с воплями "сколько можно задротить хен". Вопит, разумеется, Саган, а Чунук просто очень подло просовывает ногу между дверью и косяком, когда Ынсон пытается захлопнуть перед незваными гостями дверь и спастись бегством. — В парке почитаешь, хен, — говорит Чунук, и это почти предательство, потому что от Чунука такого не ожидаешь. Ынсон иногда аж бесится, насколько слаженно они с Саганом работают: эти двое к друг другу быстро притерлись, и Саган совсем уже забыл, как при первой встрече нервничал. Он безоговорочно принимает Чунука в их с Ынсоном странный образовавшийся мирок. Чунук — свой. Чунук — как мы. И казалось вроде, что появление Чунука им только на пользу и ничем не вредит, но — Чунук задает вопросы. Преимущественно Ынсону и когда Сагана нет рядом, и всегда бегло и неожиданно. Как сейчас — Сагану наскучивает сидеть на лавочке под деревом и он бежит знакомиться с каким-то бездомным котом (чтобы притащить того и познакомить с Ынсоном), Ынсон откладывает книжку и откидывается на спинку: даты и имена под осенним солнышком в голову не лезут совсем. Он сквозь полуприкрытые веки рассматривает траву, чью зелень щедро прибило осенней позолотой, когда Чунук спрашивает: — А когда ты впервые обратился? Ынсон даже воздухом давится от неожиданности. Чунук поспешно добавляет: — Извини, если я невежливо. Можешь не отвечать, хен, я понимаю… — В пятнадцать. Чуть раньше, чем Саган, — перебивает Ынсон. У него вроде нет причин не отвечать, потому что смысл скрываться от человека, которого неделю назад грыз за ухо и вытаскивал за шкирку из оврага (Саган загнал и виновато пытался помочь, но больше мешал и путался). Но Ынсон все же чувствует себя максимально некомфортно. Об этом они даже с Саганом почти не говорят, только на уровне бытовухи вроде "куда отпрашиваемся на этом месяце" или "дождит, возьми с собой пакет для одежды". А Чунука явно интересует все, что за гранью бытовухи и дальше. — Ты думал, почему это с тобой произошло? Меня, например, никто не кусал, я точно знаю. — Меня кусали, — Саган бухается рядом с Ынсоном и укладывает ему на колени сонного разомлевшего кота. — Хен, я принес тебе котика! Котик топчется лапами у Ынсона по бедрам и сворачивается в пыльный пушистый клубок, и Ынсону даже не жалко, что его джинсы все в шерсти и в грязи. Для волка его любовь к котам странная, наверное. — А кто укусил? — Чунук оживляется и даже пытается через Ынсона перегнуться — так ему интересно. Саган зевает. — Бабушкин пекинес. Не думаю, что это из-за него я волком по ночам бегаю. Но у меня даже шрам остался, хочешь, покажу? Шрам тут же демонстрируется с закатыванием штанины: там светлые зарубцевавшиеся следы на голени, которыми Саган почему-то несказанно гордится. — А как тогда...? — начинает снова Чунук, но Ынсон его перебивает: — Мы об этом не говорим. Чунук смотрит на Ынсона своими внимательными глазами, смотрит на Сагана, и тот, пытаясь не показывать растерянности, просто кивает. Не говорим, и все. И гладит уснувшего на ынсоновых коленях кота. Ему на руку падает еще пара желтых листиков, а порыв ветра распахивает легкую лимонно-желтую ветровку. Появление Чунука ничего вроде не меняет, просто на следующее полнолуние они собираются втроем, и не на полнолуние собираются часто, а Саган спустя месяц вполне сносно играет на гитаре и просит Ынсона с ним петь — но все-таки. Появление Чунука заставляет их задуматься о глобальном и вечном. Кто они. Зачем. Откуда. Почему так. Не то чтобы Ынсон никогда не интересовался. Но дальше пары книжек из библиотеки и нарытых в гугле статей "12 способов защиты от оборотня" не зашел. А смысл? Все написанное остается написанным, там выдумка, сказки для дурачков. Кропать статьи в интернет — последнее, чем будет заниматься переживший обращение. "Мы об этом не говорим", решил Ынсон, и Саган негласно поддержал его, даже с радостью. Ему бы просто привыкнуть к мысли, что иногда он становится вместо ног на четыре крепкие лапы, а если вникать в глобальные причины и следствия, так совсем кукушечкой двинуться можно. А Ынсон своей кукушечкой двигаться не хочет, он ею дорожит. И Саганом тоже. И теперь — Чунуком. У Ынсона выпускной класс, и это то время, когда нужно думать о будущем, о поступлении, о профессии и экзаменах, а не о том, почему на его долю выпало так. И он пытается, и заседает за учебниками, проверяя периодически даты на лунном календаре — до следующего полнолуния две недели, можно жить спокойно. А потом Саган присылает ему голосовое "я зайду минут через двадцать, хен?" — он спрашивает в своей утвердительной манере, и Ынсон не уверен, что ему нужен утвердительный ответ. Все равно же припрется, он и так у Ынсона дома времени проводит больше, чем у себя, даже если его пинают за попытки распустить руки и дразнят блохастым. — Я не блохастый, — беззлобно огрызается Саган, пока раскладывает свои тетрадки и учебники: Ынсон пустил его с условием "подтягивать оценки", нисколько не веря своим словам. — А чего за ухом чешешь? — веселится Ынсон. Дразнить Сагана весело, тот заводится с пол-оборота, только вот потом успокоить его обратно сложно, даже если Саган никогда серьезно не обижается. Ни на блохастого, ни на псину, ни на лапой по морде, ни на шлепок по губам. — Я не чешу, — бубнит Саган и чисто на автомате скребет пальцами за ухом. Соображает про свою оплошность не сразу и смотрит на Ынсона круглыми глазами: — Ну хен, я просто, я не блохастый! Ынсон продолжает смеяться, поэтому Саган подкрепляет весомость своих слов медвежьим захватом и тычками под ребра, и вырываться от него почти бесполезно: Саган тощий, но сильный, а еще дурной совсем. Ынсон сопротивляется так, для проформы, когда тот пускает в ход зубы и слюнявит Ынсону шею. Пусть лучше Саган обиженно доказывает, что не блохастый, чем загоняется. Саган и загоняется — такие слова вообще в одном предложении стоять не должны. И тем не менее. Саган, конечно, дурак еще тот, но на него такое примитивное не подействует, по крайней мере, надолго. Он подбирается к Ынсону под локоть, устраивает голову на коленях и обнимает за руку. Его страхи простые и глупые, но важные очень. Саган сам весь такой. — Хен? — А? — Ынсон не подгоняет и не отмахивается; он знает, что Саган боится выглядеть в его глазах смешным, и это тоже — просто, глупо и важно. С ним, с дураком этим и шутом гороховым, тоже иногда серьезно надо, помочь разобраться в этой дурной голове и ответить на такие простые, глупые и важные вопросы.. — Ничего, — Саган сникает и щекой трется об ынсонову ладонь. Ынсон ждет. И Сагана таки прорывает, сначала тихо и неуверенно: — Я просто думал, ну, нас теперь трое. А если еще такие есть? Тихо. И неуверенно. Это Саган-то, которого Ынсон в сердцах обозвал громкоговорителем. — Думаю, есть. Где-то далеко, — Ынсон немножко возится, потому что рука, которая в плену у Сагана, начинает затекать, и Саган смотрит на него снизу вверх, и его очень хочется погладить между ушами и почесать за ухом. Или за пузяку. — А если рядом? Ты тоже за всех будешь отвечать? Саган звучит совсем отчаянно — а Ынсону и сказать-то нечего. Он себя главным не назначал и не думал, а Чунук с Саганом все равно ему в пасть заглядывают. Саган вообще так — хоть и не слушается, и по морде дать надо, чтобы понял, и тугой, и дурной, и глупый — а помнит, как Ынсон его побитого после фуры волок. Помнит, ценит. — Сначала встретим, а там решим. Чего зря загадывать, — звучит максимально нейтрально и, наверное, правильно. Саган возится и ворчит "я не хочу". И продолжаться это "я не хочу" может как угодно: я не хочу, чтобы ты грузился или я не хочу тебя делить или еще что. Или все вместе. Саган прижимается губами к ынсоновому запястью, и Ынсон тихонько чешет его за человеческим ухом, почти так же, как и за волчьим.