гав!

Их разговор Ынсон вспомнит через две недели, когда у него асфальт под лапами и круглая луна над головой. Дождит целый день страшно, и Чунук уговаривает их не убегать в лес, где мокро и грязно, а пошастать по окраинам, где даже случайные пьянчужки не появляются. Ынсон мнется, но к Чунуку подключается Саган: тот в городе никогда не бегал, все время за Ынсоном в лес. И им двоим не уступить практически невозможно. Прячутся они на какой-то из недостроек, по дороге к которой опоздавший Саган громко жалуется, что ему пришлось дождаться, пока уснут родители, и вылезать в окно: отпрашиваться с ночевкой стало слишком подозрительно. — Ну если каждый месяц на полнолуние, то да. Может вызвать вопросы, — замечает Чунук. Ынсон про себя хмыкает: Чунук же не знает, что Саган у Ынсона ночует едва не каждый день. Не знает, но судя по внимательным ореховым глазам, догадывается. Поди тут не догадайся, когда Саган забывает, что он еще не волк, и длинно и мокро лижет Ынсона по щеке. Ынсон выбегает из здания первым и принюхивается: город пахнет совсем иначе, как лес, тут запахов какофония, чудовищная мешанина, и первыми в нос бьют дым и бензин. Подбежавший Саган шумно втягивает воздух и пару раз коротко завывает, и Ынсон одергивает его пинком в бок. Чунук выбегает последним и чувствует себя беспечнее всех, хотя должно быть как-то наоборот: если Саган с Ынсоном сойдут за крупных дворовых собак, то откуда в городе взяться лису? Но Чунук спокойно выбегает на дорогу и оглядывается: чего вы, ну. Бегать по городу интересней, чем по лесу, даже Ынсону: запах мокрого асфальта и бетона ему нравится, как и забегать в разные закоулки и улочки, в которые человеком ему проход закрыт. А еще приятным бонусом не нужно вычищать грязь из лап, и шерсть у него сухая, потому что периодический мелкий дождик можно переждать под любым навесом. Саган, естественно, забирается во все аварийные постройки, пролезая под предостерегающими лентами, и из одной развалюхи Ынсон бесцеремонно вытаскивает его за хвост. Скулит Саган громко, в одном из бетонных блоков зажигается свет, и они бросаются врассыпную: Чунук — к дороге, а Саган с Ынсоном — во дворы. Они забиваются в узкий проход между домами, прижавшись к холодным мокрым стенам, и тяжело дышат, высунув языки. Были бы людьми, то еще и душились от смеха бы, как полоумные, наверное. Саган так точно. Вон, даже сейчас голубые глазищи горят. Снаружи тихо, поэтому Саган выбирается, отряхиваясь, и тычется Ынсону в нос, мол, пойду Чунука поищу. Ынсон отпускает спокойно: они уговорились о месте встречи, Саган вроде умный, Чунук тоже. Так и разделяются. Ынсон бегает преимущественно между гаражей и выбегает к каким-то складам. На горизонте брезжит розовым, ему пора бы возвращаться — но его тянет к заброшенному складу, над которым табличка "не входить". Не зря висит, думает про себя Ынсон, когда ему наперерез бросаются две огромные собаки. То, что это не охрана, он понимает, когда псы останавливаются перед ним и рассматривают пристально и долго. Совсем не по-собачьи. И даже не по-волчьи. Один — совсем жуткий, косматый, с черными глазами-жучками и коротким обрубленным хвостом; чтобы на него посмотреть, Ынсону приходится даже морду задрать немного — такой он здоровенный. А второй поменьше, но пузатый, с крепкими гладкими боками, и глаза у него желтые, почти как у самого Ынсона. Тот, который побольше, ощетинивается и издает короткий рык. Ынсон на всякий случай делает шаг назад, но не сгибается и ушей к голове не прижимает. Он просто не знает, что ему делать — это с Саганом они взглядами спокойно общаются, а тут... Как объяснить, что ничего враждебного в виду не имел и вообще мимо пробегал, я тут своих мелких выгуливаю, и вам доброго утра. Своих мелких. Ынсон смотрит на второго оборотня, и тот пытается напустить на себя грозный вид, но назад отступает и жмется к косматому. А Саган с Чунуком носятся где-то и не подозревают, что в считанных десятках метров от них — такие же, как они, только настроенные не очень дружелюбно. Может, при мысли о Сагане у Ынсона тоже маленько отшибает мозги, а, может, в нем просыпаются дрыхнущие до этого инстинкты — но Ынсон скалит зубы и рычит угрожающе. Он знает, что белый изящный волк совсем не выглядит страшным, а с этой косматой громадиной ему ни за что не справиться, не то что с двумя — но он рычит и воинственно поднимает хвост. Косматый ведет ушами смотрит куда-то поверх Ынсона, которым адреналин овладевает так, что он и не сразу замечает, что расстановка сил меняется. Не один против двоих, а двое: Саган после бега хекает, но скалится недвусмысленно и становится рядом с Ынсоном. Мол, только попробуй. Только попробуй тронь. Тот, который поменьше, от такого напора аж теряется и растерянно скулит, опустив уши. Ынсон смотрит на Сагана. Смотрит, как твердо стоит тот на дрожащих лапах, и чувствует, что страшно Сагану просто до ужаса, страшнее, чем под колесами фуры, страшнее даже, чем когда первый раз обратился — но Саган стоит. Рычит. Скалится. И жмется к Ынсону плечом. Напряжение между ними скачет вверх рывками в геометрической прогрессии — а воздух вокруг сереет, тени прячутся, небо наливается розовым. Рассвет близко совсем. И когда до точки невозврата остается совсем ничего — Саган подбирается, готовясь к прыжку, косматый капает на асфальт слюной — Ынсон слышит топот ног. Человеческих ног. Ему не хватает секунд, чтобы сообразить — Чунук выкатывается на пространство между ними кубарем, сдирая колени, и встает на ноги, кряхча и отряхиваясь. Голый и поцарапанный — видно, что секунду назад обратился в человека. Чунук рассматривает четверых волков с неуместной в ситуации снисходительностью и, к ужасу Ынсона, тянется к мелкому оборотню рукой. — Что вы тут устроили, глупые, — приговаривает он, почесывая напряженного волка за ухом, — драться собрались? Зачем драться, давай я тебя почешу вот так, приятно же? А драться неприятно, приятель, драться не нужно. Волк замирает на секунду — и ластится к чунуковой руке, и виляет хвостом, когда его называют хорошим мальчиком. Ынсон от шока даже на задние садится. Серьезно. Ему в глаза бьет луч восходящего солнца и по телу проходит ломота: ему пора бы быть в другом виде, и он коротко предупреждающе лает. Чунук приветливо машет оторопевшему косматому волку и складывается в лисенка за считанные секунды. К своей недостройке они бегут отдельно: Чунук — впереди, Саган с Ынсоном — вместе. Одеваются все молча; у Сагана коленки дрожат и губы белые, он ни разу после обращения не выглядел так плохо. Но улыбаться пытается, когда на него смотрят, и даже шутит: — Ну, не каждый день волк в два раза больше обещает тебя грохнуть. Чунук смотрит загадочно и выбегает на улицу, застегивая ветровку на ходу, прежде, чем Ынсон додумывается у него спросить, а какого хрена, собственно, это было. Ынсону, если честно, не до Чунука и его внезапных внезапностей. Его все еще потряхивает адреналином и, наверное, это единственное оправдание тому, что он подходит к Сагану, который свитер надеть не успел, притягивает к себе за шею и целует. Сам. Свитер падает им под ноги, потому что Саган вцепляется за Ынсона, как утопающий, пока его дрожь не проходит и под руками-губами он начинает млеть. Вид у Сагана совсем обалдевший, когда они с Ынсоном друг от друга отлепляются, а солнце заливается в выбитые окна. Долго целовались, Чунук там заждался, наверное. Саган хватает Ынсона за руку и шепчет, будто они тут не одни: — Хен. Я каждый день буду в драки ввязываться, если ты так... — Дурак, — Ынсон пихает его свободной рукой в плечо, и Саган морщится, но в захват все-таки ловит. Точно в себя пришел, все дела сделаны, пора и домой. На улице они обнаруживают Чунука болтающим с тремя парнями — и Ынсон едва подавляет в себе желание зарычать. Он сразу узнает: вот эта шкафина сама себя шире явно еще недавно косматым волком бегала, а вот и гладкошерстый пузатик — полноватый мальчик с виноватым лицом и полными, вывернутыми немного губами, стоит рядом со шкафиной и несмело что-то отвечает Чунуку, неуверенно улыбаясь. Но с ними третий, совсем мальчишка еще, мелкий, с прической дурацкой, и Саган на него удивленно пырится и толкает Ынсона локтем, мол, а это кто. Завидев Ынсона с Саганом, здоровяк-шкафина примирительно поднимает руки и потом тянет правую в вежливом жесте. Ынсон принимает руку недоверчиво, но здоровяк сразу объясняется: — Ты это, извини. Я за Уджина боялся, у него первый раз, — и кивает на мелкого, который прячется за второго парня. Ынсон мотает легко головой, мол, нормально все, хотя эта самая голова у него кругом идет. Их, значит, было трое против трех. Вот тут тебе и неожиданные повороты. Более неожиданно только то, что Чунук записывает в телефон номера Сокчоля (шкафины), Сынхена (бокастого) и Уджина и обнимает на прощание, как старых знакомых. — Еще увидимся! — машет он, подпрыгивая, и на взгляд Ынсона удивляется: — Что? Нас шестеро, а это уже почти стая. Ынсон фыркает, а Саган приобнимает его за пояс, и руку саганову сбрасывать, во-вторых, бесполезно, а во-первых, не хочется. Для полного счастья Ынсону, наверное, действительно только стаи оборотней и не хватает.