гав!

Шутками, шутками — а они таки реально собираются все вместе, вшестером. Не на полнолуние, а просто: Чунук создает групповой чат и ставит на заставку картинку с полной луной. Ынсон пишет первое сообщение "очень остроумно", и Саган картинку тут же меняет на фотку Ынсона четырехлетней давности с дурацкими собачьими ушами и нарисованным черным носом к школьному празднику. Ынсон бросает телефон на кровать и смотрит на Сагана: тот сидит рядом, втыкает, как обычно, у Ынсона дома и отвлекает от учебы. — Серьезно? — Почему нет? — Саган наигранно пожимает плечами. — Миленько же. Ынсон закатывает глаза и утыкается в книжку: если игнорировать этот факт, то вероятность, что Сагану с Чунуком надоест прикалываться, очень высока. Но фотография на заставке остается до самого воскресенья, когда они договариваются встретиться где-нибудь "на нейтральной территории"; последнее словосочетание Чунук читает вслух со смешком, а Ынсон злится: воспоминания о том, как на него рычали и как трусился Саган, все еще свежи, и он ко встречам не особо-то расположен. Но проходит все на удивление удачно. Нейтральной территорией выбирается пиццерия, пицц заказывается шесть штук, и Саган жалуется, что все равно остался голодный, и ворует кусочек у Ынсона. Уджин при дневном свете и в обычных обстоятельствах оказывается не таким и мелким: ему уже четырнадцать, и с фактом, что ему теперь каждый месяц волком бегать, он, похоже, справляется легче, чем каждый из присутствующих. — А я только недавно, хотя мне шестнадцать уже, — тянет Чунук немного завистливо, и Уджин гордо и смешно подбоченивается. Ынсону искренне не хочется, чтобы их разговор потек в это русло — но он помалкивает и вяло отбивается от Сагана, который все норовит залезть ему под свитер или полапать за коленку. — Руки об салфетку вытирай, а не об меня, — раздраженно шипит Ынсон, и Саган уносится в уборную. Возвращается через полминуты и, конечно же, брызгается водой: целится в Ынсона, а попадает Сокчолю в глаз, и юркает Ынсону под бок — прятаться. Сокчоль грозит кулаком (кулачищем), а Уджин с Сынхеном на пару громко ржут. Ну, могло быть и хуже. Выясняется, что Сокчоль и Сынхен учатся в старшей школе, до которой из саганового дома рукой подать — из окна видно. — А почему ты там не учишься? — спрашивает Сынхен. Саган отвечает что-то невнятное, у него рот куском пиццы занят, и слава богу. Очевидно почему, потому что Ынсон учится в другой, хотя ему и заканчивать совсем скоро. Разговор съезжает на музыку, и Сынхен, оббежав стол, приклинивается к Чунуку: он, оказывается, несколько лет играет на басу, и они активно начинают обсуждать и спорить на неизвестном Ынсону языке. Ынсону и вслушиваться некогда: ему приходится удерживать Сагана двумя руками, потому что Сагану вздумалось поставить ему засос. Прямо сейчас, и что такого, все так делают, и хен, не надо по ушам бить, и по рукам тоже — Саган исхитряется и ладонь, которой его удерживают, умудряется поцеловать, а потом и куснуть под недовольный вскрик Ынсона. Сокчоль смотрит на них странно, с недоуменным любопытством, что ли. — Ему нормально? — пытается спросить он у Чунука шепотом, только с басом Сокчоля получается не очень. Но Саган занят, Уджин дразнится с Сынхеном, так что слышит только Ынсон. Чунук бросает в их сторону быстрый взгляд и улыбается этой своей улыбкой, в которой ничего нельзя прочитать. — Ага. Они всегда так. Что волками, что людьми. Сокчоль прокашливается, пряча смешок, а Ынсон думает, что в следующий раз из оврага вытаскивать Чунука не будет: пусть сам выбирается, раз такой умный. Хотя чего ему злиться: все ведь правильно, чтоб его, сказал. Саган забирает руку Ынсона и устраивает себе то под подбородок, то под щеку, да так и сидит довольный: засос он все-таки поставил и прикрыл воротом свободной ынсоновой кофты. За возней, за разговорами и спорами никто и не замечает, как за окном спускаются ранние сумерки, а когда официантка приносит счет, то становится и совсем темно. Уджин поглядывает за окна нервно: ему добираться далеко-далеко, в другой конец города, одному страшновато. — Хочешь, проведу? — предлагает Сокчоль. — Хочу, — Уджин поджимает губы и облегченно расслабляется. — Только место найди. Сокчоль расслабленно отмахивается, а Чунук недоуменно морщит нос: — Место для чего? — Ну я волком перекинусь и Уджина доведу. Его со мной точно не тронут. А потом домой прибегу, Сынхен меня пустит, — объясняет Сокчоль, и Сынхен кивает с видом человека, который по этой схеме работал много раз. А Саган челюсть теряет где-то под столом и восклицает едва ли не на всю пиццерию: — Так сейчас же не полнолуние! — И что? — посмеивается Сокчоль, подаваясь вперед мощным торсом. — А вы что, ни разу в обычной жизни не..? — Раз в месяц с головой хватает, — устало выдыхает Ынсон и опирается на Сагана, который все еще в глубоком шоке переваривает услышанное. Он правда ни разу не задумывался о том, чтобы обратиться в обычный день, даже мыслей не возникало. Сокчоль же жмет плечами. — Удобно очень иногда. Только место нужно найти и чтобы одежду кто-то притащил. Ну, и домой чтобы пустили, голышом перед соседями как-то не того. Место Сокчоль находит за той же пиццерией, между черным входом и въездом для машин с продуктами. Ынсон даже сообразить толком не успел, как Сынхен уже выходит из-за угла, деловито складывая сокчолеву толстовку в рюкзак, а за ним выбегает косматый волк, который на собаку, пусть даже и самую большую, тянул с огромным трудом. — Пошли мы, — Уджин машет всем рукой и с Сынхеном и Сокчолем, который ему достает до пояса, уходит на автобусную остановку. Чунуку до дома совсем рядом, а Ынсону на метро. И Сагану, конечно же, который опять сегодня остается у него. Ынсон уже даже не ворчит, тем более что, по правде говоря, присутствие Сагана его не напрягает почти, а иногда даже наоборот. Просто дозировать надо, но с Саганом это сложно получается, потому что Ынсон-хен ему нужен в полное и безраздельное властвование: только мой хен, больше никому-никому! Пока Саган запутывается в собственный шнурках, Ынсон пытается в зеркале высмотреть, что ему там Саган наставил: оттягивает ворот и тычет в багровое пятнышко в изгибе шеи пальцами. В зеркале ему видно, что Саган на это подвисает и даже со шнурками возиться перестает, и лицо у него шкодливое и довольное. — Хен, а можно... — Нет. — Хен, ты даже не дослушал! — Все равно нет, — Ынсон дергает ворот обратно и уплывает в ванную руки мыть, бросив на последок: — Осторожно, не разнеси тут все. В закрытую дверь прилетает оглушительным грохотом. Все-таки разносит. — Живой там? Саган живой, с ушибленным плечом, которым сбил подставку для зонтиков, юркает к Ынсону в ванную. Ну конечно, мыть руки, протягиваясь через Ынсона к раковине, намного удобнее. — Только попробуй, — угрожающе говорит Ынсон, когда на лице у Сагана появляется то самое шкодливое выражение, а поясницы касаются мокрые пальцы. Саган смеется и чмокает Ынсона в сердитые губы. Он веселый и ласковый, как обычно, только Ынсон чует: грызет его что-то. Что-то покоя не дает. Саган раскалывается быстро. И очень предсказуемо. — Хен, я попробовать хочу. — Что? — Ну, волком. Сейчас. Ынсон косится на календарь на часах — до полнолуния еще дней десять плюс минус, он точно и не помнит. Но у Сокчоля все получилось легко и просто, а еще он явно проделывает такое не раз... — Прямо сейчас? — уточняет Ынсон, и Саган быстро кивает: — Ну да. У меня родители всегда дома. А тут ты. Если что. Это "если что" получается у него почему-то испуганным и одновременно полным доверия, и Ынсон — когда он всерьез Сагану отказывал, ну. Шторы на всякий случай плотно запахиваются, а из освещения остается экран ноутбука да пара прикроватных ламп. Ынсон забирается на покрывало с ногами и нервно кусает пальцы: он правда не знает, что из этого выйдет и получится ли у Сагана вообще. В полнолуние просто, ни о чем думать не нужно — все случается само собой, Саган даже раздеться не всегда успевает, а потом скулит: футболку порвал, домой не в чем идти, хен, дай кофту, у тебя три, ну хен, а я тебя поцелууууую. Саган раздевается до трусов и мнется посреди комнаты. Он смотрит Ынсону в глаза и честно признается: — Понятия не имею, что делать. Ынсон пытается улыбнуться ободряюще, хотя он, на самом деле, тоже. Он даже не пытался этот процесс обозначить словами и разложить на этапы никогда: разделся, спрятал и хоп — уже бежишь на крепких четырех лапах и ветер в торчащих ушах шумит. — Хочешь, выйду? Или отвернусь? Саган мотает головой и хрустит костяшками. Загоревший с лета еще и коленки побитые, как всегда, а еще Саган рванул расти за прошлое лето и только-только миновал возраст гадкого утенка; Ынсон думает об этом и о всякой ерунде, пока Саган закрывает глаза, глубоко вдыхает — и его разом выворачивает изо всех суставов одновременно. Происходит все за считанные секунды, Ынсон дергается испуганно вперед, а ему в ладонь тычутся мокрым носом и смотрят голубыми пронзительными глазищами. И хвостом виляют. Испугался, а доволен все-таки. Саган пробегается по комнате, стуча когтями по паркету, обнюхивает тумбочки и колонки и возвращается к Ынсону. Садится на задние и морду наклоняет: давай ко мне, хен. Смотри, ничего сложного. — Нет, не хочу. Потом как-нибудь, — отмазывается Ынсон, дергая головой, и Саган тихонько скулит и осторожно зубами тянет на себя ладонь. Как это он обратился, а его что, не погладят даже? Гладят и чешут его от души: и за ушами, и по загривку, и по груди, и даже пузяку — Саган чистенький, не то что после погони по лесу, когда с него пыли и грязи столько, что у Ынсона пальцы черные остаются. — И не стыдно тебе? — строго спрашивает Ынсон, когда Саган пускает слюну на ковер. Саган приоткрывает один глаз и коротко лижет Ынсона в ладонь. Не-а, ни капельки. Стыдно Сагану становится, когда его отпихивают обратно и он находит посреди комнаты разорванный клочок ткани, ранее бывший его трусами. — Надо было не стесняться, а раздеваться, — ржет Ынсон. Саган смотрит на него даже укоризненно: что смеешься, хен, попробовал бы сам без трусов остаться. — Мои возьмешь, ничего страшного. Когда Ынсон возвращается со своими чистыми трусами, Саган сидит боком уже наполовину одетый и разминает плечи. — Больно было, — признается он, быстро приведя себя в порядок и бухнувшись на кровать. — Я даже не знаю: просто себя представил волком — и очень больно стало, во всех костях. Но на секунду, а потом нормально. И назад — нормально. — Понравится еще, — Ынсон щиплет за локоть — очень уж самодовольная у Сагана рожа, будто Эверест покорил, а не собакой десять минут побегал. — А представь, гулять с тобой пойдем? Я буду тебя охранять, как Сокчоль Уджина! А потом тут обратно — и все. Можно будет ночью гулять, ночью не страшно, я защищу... — Саган растягивается по кровати и мечтательно лыбится: небось, представил уже, как отбивает Ынсона от толпы хулиганов. Ынсону становится смешно. — Без поводка нельзя. Куплю тебе. И ошейник. Саган приподнимается на локтях и смотрит на него долго тягучим взглядом, пока до Ынсона не доходит весь смысл сказанных слов и от собственной оплошности не начинают гореть щеки, уши и даже шея. — Давай. А я — тебе, — тянет Саган, облизываясь. — Намордник себе купи, — бормочет Ынсон и утыкает самодовольного засранца в подушку лицом.