гав!

За два дня до полнолуния Сокчоль переименовывает чат в "волчий лагерь" и пишет "го все вместе на полнолуние за город?", от чего Ынсон стремительно входит в фейспалм. Саган нетерпеливо заглядывает ему через плечо — его собственный телефон сдох час назад, но это, конечно же, не повод прерывать прогулку с Ынсон-хеном, которого в осеннее время на улицу хрен вытащишь. — Супер! — визжит Саган Ынсону в ухо, пока тот набирает "ты серьезно?". Его сообщение приходит одновременно с чунуковым "отличная идея", и еще через пару секунд догоняет Уджин: "даниэль-хен может всех нас забрать". — Даниэль-хен. Какой еще Даниэль-хен, — бормочет Ынсон под нос, отмахиваясь от Сагана, который аж подскакивает от возбуждения и тараторит без умолку, разбавляя поток речи "круто", "супер" и "чунук красава". Услышав чужое имя, Саган затыкается и снова заглядывает в чатик. — А кто такой Даниэль? Словно чувствуя их смятение, Сынхен набирает сообщение "даниэль это хен уджина. он тоже" и добавляет стикер со злобной собакой. Ынсон готов хвататься за сердце. Серьезно. СЕРЬЕЗНО. Какова нормальная концентрация подростков-оборотней на квадратный километр? Правда, Даниэль-хен не подросток. Даниэль-хен оказывается приятным молодым парнем с серебристо-серыми волосами, вежливыми манерами и собственной машиной, марку которой Ынсон не знает, но Саган завистливо ухает и аж приседает, когда автомобиль подъезжает к площади, где они договорились встретиться. Ынсон к Даниэлю настроен очень скептично из чувства каких-то внутренних противоречий; ему вообще вся эта затея не нравится: раньше он выл, что приходится удирать от дурного Сагана, а теперь их семеро, и это какой-то гребанный сюрр, не иначе. Ынсон снова всерьез опасается за свою кукушечку. Саган пихает его локтем в бок, и на него даже огрызаться лень. Саган не понимает, что это не должно быть так. Уджин с Сынхеном гоняют голубей вокруг фонтана, смеются, пихают друг друга локтями и дразнят Сокчоля совместным эгье — реально как дети, взбудораженные поездкой в лагерь. Волчий. Это все не укладывается у Ынсона в голове. Что полнолуния можно ждать. Что его можно хотеть. Что от того, что ты, мать его, оборотень, можно тащиться. Что. За. Дичь. И Даниэль еще этот. Вожатый, блин. Даниэль, кстати, вежливый, обходчивый и не шутит про "зоопарк на выгуле" и "стаю блохастых малышей", как это делает Сокчоль, что добавляет Даниэлю пару плюсов в рейтинге. Он быстро со всеми знакомится, безоговорочно очаровывает Чунука (из-за чего Ынсон следит за ним вдвойне пристальней) и помогает забросить в багажник вещи: для отвода глаз каждый из дома притащил что-то для пикника с палатками, что было вполне логичным — осенние деньки щедро делились последним теплом, а деревья стояли уже все желтые и в любой момент могли обнажить коричневые ветви. — А как вы раньше добирались? — любопытствует Даниэль, захлопывая багажник. Ынсон достаточной симпатией для ответов к Даниэлю еще не проникся, а Саган занят покусыванием ынсонового уха, поэтому отвечает ему Чунук, который к Даниэлю и проникся, и все остальное, после того, как оступился на бордюре, и Даниэль поймал его одной рукой. — Автобусами. Доезжали последним вечерним, а уезжали утренним, там еще людей никогда нет. — Какой ужас, — смеется Даниэль и пересчитывает всех по головам. — А как мы запакуемся-то все... С запаковаться действительно проблема, потому что их семеро, а машина едва рассчитана на пятерых. Сокчоля как самого крупногабаритного усаживают на переднее рядом с водителем, Уджина загребает на руки Сынхен и дует тому в ухо, Чунук компактно втискивается рядом, и Саган с разгону бухается на свободное место. И призывно хлопает по коленям, мол, присаживайтесь, хен. Аж светится, засранец. Ынсон складывает руки на груди — он все еще сердится за покусанное ухо, и обслюнявленную шею, и за еще один вчерашний засос. — Хватит дурака валять. Двигайся, — строго говорит он, надеясь, что Даниэль как вроде благоразумный человек его поддержит. Но Даниэль занят отдаванием своей куртки Чунуку, который прибежал в легком свитерке, а остальные отворачиваются и делают вид, будто вообще просто мимо проходили. Предатели. В итоге Ынсон все-таки отвоевывает себе кусок места на сиденье, и Даниэль захлопывает дверь снаружи. Тесно им впятером страшно, так что Ынсону даже не за что ругнуться на Сагана, который прилепляется к нему, как плавленый сырок к тосту. Но Саган умудряется пропихнуть за его спиной руку и сцепить ладони у Ынсона на животе под свитером, где и без него жарко. И подбородком в плечо утыкается, и всю дорогу водит носом у Ынсона по шее, и смотрит хитро. Приятно, хен? Я же знаю, что приятно. Ынсон прикрывает глаза. Приятно, псина. Только хрен я тебе об этом скажу. Саган громко и влажно чмокает между воротом и подбородком, и Уджин изображает ритуальное блевание в ладони, а Сокчоль ржет. Саган — дебил — довольно скалится и переглядывается с Чунуком, а Ынсон готов разорвать их всех на куски. Кроме Сынхена. Сынхен один хороший — смотрит в окошечко, держась за Уджина, и ему явно неловко. Поэтому из машины Ынсон вылезает в достаточно дурном расположении духа. Даниэль заезжает, как может, подальше от трасы, чтобы автомобиль было не сильно видно с дороги, и останавливается недалеко от места, где Ынсон впервые встретил Чунука, который и показывает путь. Саган тянет Ынсона за руку, мол, вдвоем пошли, но Ынсон мотает головой — что Саган, что Чунук все еще вроде как на его попечительстве, хотя ждет он их скорее из чувства привычки: Чунук собой владеет прекрасно изначально, да и Саган вроде поумнел. — Контролируешь? — спрашивает Даниэль, когда они единственные остаются у машины. Ынсон косится в ожидании увидеть или насмешку, или издевку, но Даниэль смотрит вслед Чунуку и выглядит совсем отстраненным. Ынсон осторожно соглашается: — Да. Привык уже. — А вы давно..? — Саган — еще года нет, Чунук совсем недавно. А я — четыре... четыре года почти, — Ынсон прикидывает в голове даты и ужасается: как время летит. — А я все девять, — Даниэль улыбается как-то горько, но тут же стирает горечь с лица и приветственно машет вывалившемуся из кустов косматому Сокчолю. Ынсон косится уже с интересом: девять лет — это почти половина его жизни, он на такую перспективу не думал никогда. А дальше — как? В университете из общежития — тоже волком сбегать? Как-то ведь Ынсону с этим жить. Ынсону и им всем. Даниэль же вот живет. Прибегает Саган и отвлекает от мрачных мыслей, тычется мокрым носом в руку, Сынхен выбегает сразу за Сокчолем, а при виде Уджина Саган фыркает, и Ынсон готов поклясться, что это смешок. Уджин мелкий, с каштаново-красной шерстью, смешной и нескладный, и с длинными неуклюжими лапами и выгнутым телом больше похож на велосипед. — Перерастет еще, — говорит Даниэль, — я тоже такой в четырнадцать был. — а Ынсон напрягается: Уджин с Сынхеном затевают возню, катаются по земле и катятся кубарем прямиком к опасному месту, которое даже Саган запомнил. Там... — ...овраг, — растерянно выдает Ынсон, когда клубок из Уджина из Сынхена исчезает с виду. — Иди. Я разберусь, — успокаивающе говорит Даниэль и вместе с Сокчолем отправляется на спасательную операцию. Самообладанию Даниэля Ынсон даже завидует: его самого при виде луны начинает ломать так, что он боится, как Саган, не успеть сложить одежду, а Даниэль спокойно держится. Когда Ынсон возвращается в подобающем лунной ночи виде, Сынхен уже спасен, а Уджина за шкирку в зубах выносит Сокчоль: мелкий напуган и весь в мокрых листьях, но вроде цел. — Ого, какой красивый, — восхищенно выдает Даниэль, оборачиваясь к Ынсону. Ынсон смотрит на него угрюмо: ему от похвалы ни холодно ни жарко — волк и волк, кому он тут (кроме Сагана) нужен. Только вот Даниэль делает неожиданное и страшное: подходит к Ынсону и зарывается пальцами в шерсть на загривке. И легонько-легонько скребет. У Ынсона аж лапы подгибаются. Как-то так вышло, что он всегда обращался первым что в волка, что обратно, и касаться себя человеческими руками никому не разрешал. У него Саган с нечесаной пузякой каждый раз жмется. А сейчас какой-то там Даниэль гладит его и чешет, и Ынсон понимает Сагана — это действительно очень, очень приятно, он даже щурится от удовольствия — и, осознав, в ужасе отскакивает. Даниэль смеется, но не из-за Ынсона, а потому что ему под руку прибегает замешкавшийся непонятно где Чунук — Чунука наглаживают долго с восхищенными "господи первый раз лисенка вижу" и даже по подбородку чешут, а потом и вовсе на руки берут: Чунук маленький и дается спокойно, поджимая лапы. Ынсон убегает к Сагану, который отлеживается в сторонке. Только Саган к Ынсону не поворачивается и не подрывается, и Ынсон удивленно пихает его лапой: что такое? Саган неохотно, но поднимается и жмется Ынсону носом под подбородок. Они стоят так долго, и Ынсон прислушивается к тихому волчьему сопению, а когда Саган подталкивает его к полянке, там уже обратившийся Даниэль. Вот кто красивый, вздыхает про себя Ынсон, рассматривая крупного белоснежного волка с красными глазами, и фыркает от внутреннего смеха, когда Даниэль летит кубарем, споткнувшись от забежавшего ему между лап Чунука. Разбегаются по лесу они небольшими группками, состав которых постоянно меняется: то Сокчоль проносится с Уджином на спине, который крепко вцепляется ему в ухо; то Уджин несется уже с Саганом — пытаются сбить друг друга с ног и страшно визжат, а потом в них с разгону врезается неуклюжий Сынхен, и они почти выкатываются на трассу; то Саган убегает под укоризненным взглядом Ынсона лаять на редкие машины, а к Ынсону прибегает с одной стороны Даниэль, а с другой — Чунук, который подначивает: давай наперегонки, хен? Ынсону Чунука ни за что не перегнать, тот быстрый, как молния, а уши у него, наверное, вместо локаторов, потому что любые преграды он обходит за секунду до столкновения. Вот только Даниэль об этом не знает, и глаза у него — красные — загораются азартом, как у того же дурного Сагана, и он срывается с места первым. Ынсон — за ним. Чунук обгоняет их за полминуты и еще и умудряется оборачиваться и посматривать смешливо, дергая ушами: как там, хены, бежите, не выдохлись еще? Выдыхается первым Ынсон, сворачивает в сторону — и на него сваливается Саган разгоряченным комком шерсти и мышц, как из неба, и сбивает с ног. Глаза виноватые: уже нашкодил — но Ынсону так лень разбираться, что он просто лежит, придавленный саганотушкой к земле, и смотрит, как Чунук с Даниэлем исчезают среди деревьев. Опомнившийся Саган покусывает его за нос и оторопело и удивленно тявкает, когда Ынсон рассеянно лижет его в ответ. Возвращается Ынсон с рассветом один и совсем не удивляется, когда находит возле машины одинокого Даниэля уже одетым, причесанным и ставящим палатки. — Я не смогу вести сразу, мне отдохнуть нужно, — говорит Даниэль, когда Ынсон приходит в приличном виде и принимается помогать натягивать брезент на колышки. — Вроде тепло, можем немного подремать. Ынсон кивает и надеется, что на этом их коммуникационный прогресс и закончится: ему все еще не упало брататься с этой компанией, в которой он чувствует себя откровенно неуютно. Серьезно, ему Чунука с головой хватает, а Саганом так еще и за края переливает. Но Даниэль, ловко управлясь с палатками, продолжает: — Слышал, как Саган хвастался, что обращался не в полнолуние. — Сокчоль вдохновил, — роняет Ынсон, просто чтобы что-то ответить. И раздражается: какое дело Даниэлю до Сагана, вон, всю ночь с Чунуком гоняли где-то, пусть к Чунуку и лезет. — А я не пробовал, — доверительно сообщает Даниэль, забивая колышек, и Ынсон удивленно поднимает брови. — За девять лет..? — Ни разу. Страшно, что не смогу обратно. Ынсон не отвечает ничего, но в глубине души соглашается. Ему тоже страшно было, особенно когда начал волком себя осознавать. Первые разы он просто приходил в себя черти-где в потрепанном виде, а вот потом... Даже не знаешь, что хуже. Он как-то приказал себе об этом не загоняться, но первые месяцы просто с ума сходил: а что, если... И сейчас думать не хочется. Тишину нарушает приближающийся топот и треск, и Ынсон расслабляется: он эти неуклюжие лапы из тысячи узнает. — Саган, — бросает он на вопросительный взгляд и садится на траву: все палатки поставлены, все спальники на местах. — А я думал, Сокчоль. Или Чунук, — улыбается Даниэль, заставив Ынсона фыркнуть. — О нет. Чунук бесшумный. Иногда мне кажется, что у него не лапы, а крылья. — На ушах летает, — смеется Даниэль, и Ынсон вторит ему, хватаясь за живот. Да уж, на таких ушах только и летать. Саган выбегает на полянку, отряхивается и бухается в ноги Ынсону, который на него шикает: иди возвращайся, дурень, рассвет почти. Саган фыркает, прижимает уши и тычется под руку. И косится на Даниэля, который наблюдает за возней, думая о своем. — Где вы лиса-то нашли? — спрашивает Даниэль, когда Ынсона почти валят на землю в попытках встать лапами на плечи; Ынсон отбивается вяло, потому что устал, и отвечает не сразу, отплевываясь от пыли. — А Чунук нас сам господи Саган ты грязный как черт вали уже сам нашел. Вышел на Саган ради всего святого Сагана после того, как я на него в лесу наткнулся. У него второе полнолуние тогда Саган да что на тебя нашло! Договорить Ынсону не дают: Саган скачет вокруг него, скачет на него, пытается куснуть за все, что кусается, а что не кусается — лизнуть. Как дебил ведет себя, короче, и Ынсон вдобавок к раздражению еще и злится. С одной стороны ему мозги имеют, с другой — ногу, по крайней мере, пытаются, и что происходит вообще. Где-то в лесу слышатся звуки Сокчоля — тоже сложно спутать — и Саган хватает Ынсона за рукав и тащит на себя. — Кажется, он хочет, чтобы ты с ним пошел, — замечает Даниэль, опираясь на капот и закуривая. Ынсон не зыркает на него сердито только потому, что ему пытаются обслюнявить щеку. Он отталкивается от земли одной рукой, поднимаясь, и идет вслед за Саганом, которого трясет немножко. Немудрено — на горизонте уже виднеется красная полоска, Сагану давно пора в человеческий облик. Отводят Ынсона недалеко, за надежную стену из деревьев и какого-то кустарника, и он отворачивается и складывает руки на груди, пока Саган с кряхтением приводит себя в порядок. Правда, когда Ынсон заглядывает через плечо, то Саган вовсе не делом занимается, а с кофтой в руках сверлит Ынсону затылок. — Холодно. Одевайся скорее, — сухо бросает Ынсон и опирается о толстый шершавый ствол. Саган мнется. Ему реально холодно, даже в рассветных сумерках видно, что кожа на руках гусиными пупырышками берется, только он все мнется, мнется и кидает кофту обратно на траву. И подходит к Ынсону. — Хен, ты чего злой? — спрашивает Саган тихонько, будто их подслушивают. — А ты чего как дебил ведешь себя, — огрызается Ынсон и тут же жалеет. Не как дебил, а как всегда, Саган вообще ничего необычного не делал. Чтобы смягчить, Ынсон гладит ладонями по голым плечам — кожа холодная-холодная, удивительно, что Саган зубами не стучит — и начинает растирать, неторопливо, согревая. Саган хмурится и молчит; он тоже странный сегодня и раздраженный. У Сагана это странное и раздраженное, как обычно, на лице все, и это что-то очень простое и откровенное, Ынсону нужно только мозги немного включить, чтобы понять, что происходит. И он понимает — резко, в одну минуту, с дурацким облегчением. И смеется. — Из-за Даниэля? Ты ревнуешь что ли? — Да! — выпаливает Саган так громко, что из кустарника вылетает испугавшаяся птица — Ынсон проводит ее взглядом и только потом смотрит на Сагана, который жутко краснеет и некрасиво кривит рот. — Ты дал ему почесать себя за ухом! Ты с ним смеялся и раскладывал палатки! — Саган тон снижает до сердитого шепота, потому что от того самого Даниэля они не так далеко и ушли, и злостно пинает пучок пожухлой травы. И опускает глаза. — Это я должен злиться! Он тебя даже красивым назвал! Ынсон с трудом удерживает себя от смешка, когда Саган отворачивается от него и бухается на траву, где кофту кинул. Глазастый нашелся: про ухо увидал, а как Даниэль на Чунука слюни пускает, не заметил. А еще такие драма-сцены Саган ему закатывает впервые, и это, наверное, тоже иногда надо. — Саган. Посмотри на меня. — Ноль реакции. — Чем Даниэль лучше тебя, что ты так ревнуешь? Саган опускает голову, и на шее проступают беззащитные позвонки. — Да всем, — бубнит он под нос. — Я слышал, о чем вы разговаривали. Он взрослый, его из оврага тащить не надо, он умный, тебе с ним интересно, у него машина, и он красивый... А вот это уже так тупо, что даже не смешно. До Сагана пара шагов, и в конце второго Ынсон больно толкает его куда-то в спину, а когда на него обиженно оборачиваются, — валит на землю и устраивается сверху, сжимая коленями голые бока. — Слушай ты, псина, — серьезно говорит Ынсон, и Саган моргает покрасневшими глазами. Покрасневшими, серьезно. Наделал шуму этот Кан Даниэль. — Ты серьезно обо мне так плохо думаешь? Что я поведусь на машину? Саган упрямо хмурится, потому что не в машине дело, он и сам понимает, и по нему видно, что сейчас ляпнет еще какую-то смешную наболевшую глупость — и Сагана определенно пора заткнуть. Самым действенным и приятным способом. Наверное, чего-то такого Саган и ждет, потому что навстречу Ынсону двигается сразу, и тянет к себе за шею, а второй рукой обхватывает за пояс, и отвечает искренне и сердито. Ынсон давит ему на плечи, понимая в принципе, что лежать голой спиной на мокрой от росы траве Сагану вообще не очень, но — пусть мучается: не так часто Ынсон его сам целует. Хотя судя по отчаянному детскому страху, надо бы почаще — обоим на пользу пойдет. И Ынсон целует — снова и снова, пока у Сагана страшно не краснеют губы и не исчезают все злые морщинки, и он не откидывается на траву разомлевший и довольный. — Ты дурак. Я тебя что, зря год учил под колеса не бросаться, — миролюбиво ворчит Ынсон, — чтобы выбрать какого-то там взрослого с машиной? Саган смотрит на него посоловелыми (и все еще красными) глазами и видно, что отвечать Саган не хочет, Саган хочет еще и довольно залезает холоднющими руками под ынсонову кофту, когда еще ему дают от души. — Хен, ну я просто... — мямлит Саган, когда Ынсон с визгом пытается выдраться от холодных рук. Выдерешься тут, ага. — Дурак ты просто. Ты меня понял? Саган щурится. — Не-а. Еще объясни, — и уже губы трубочкой складывает. Ынсон тоже щурится — и вместо губ жмется ртом в изгиб шеи. Сейчас он ему объяснит, ой как объяснит, раз уж с самого утра все пустилось в гребанный сюрр. Саган взвизгивает от неожиданности, когда на его шее крепко сжимаются зубы, а когда там же кожу сильно засасывают, скулит. Ынсон его не щадит нарочно, он вообще прикола в этих засосах не понимает, но Саган дико тащится и все норовит ему поставить, так вот, пусть на себе и попробует. — Больно, — возмущается Саган, когда Ынсон отстраняется. — Мне тоже каждый раз больно, — врет Ынсон безбожно, потому что у Сагана повыше ключицы пятно космической расцветки, на него смотреть страшно, не то что ощущать, Саган на такое никогда не осмеливался. Саган хмурится и крупно вздрагивает, когда кустарник шелестит. — Нашел, — кричит Чунук, глядя невинными глазами, и запахивает на себе куртку, которая опознается как даниэлева. Даниэль возникает тут же рядом, и Ынсон настолько теряется от того, что их обнаружили, что и не замечает даниэлеву руку, уютно устроившуюся у Чунука на поясе где-то под своей же курткой. Во второй руке у Даниэля сигарета, которой он вкусно затягивается перед тем, как крикнуть: — Уджин, вали отсюда, тут люди геятся. Чунук невинно хлопает глазами: — Мы вас обыскались просто. Надолго пропали. Ынсон прячет вспыхнувшее лицо в ладонях, а Саган надеется, что Чунук заметит, какой классный засос поставил ему Ынсон-хен. Заметит и обзавидуется.