гав!

За все время, что они проводят вместе, Ынсон к Сагану, в принципе, привык. Закалил, так сказать, нервную систему. Нет, ну а чем может удивить человек, которому ты, простите, регулярно чешешь мохнатую пузяку? Но Саган умудряется. Нервничает, правда, жуть, за километр видно. Он целый вечер как на иголках сидел, Ынсон даже думал спросить, не случилось ли чего. Вечер, как вечер, Саган к нему опять с ночевкой слинял и трижды обыграл в гонках, а еще уговорил заказать пиццу, а не готовить самим. До полнолуния еще восемь дней, в волчий чатик прилетают только мемчики от Сынхена и смеющиеся стикеры от Уджина — все спокойно на горизонте, никаких причин переживать и ерзать на жопе, как Саган сейчас. Хотя Ынсон бы тоже нервничал, если бы ему взбрело в голову предложить своему парню примерить на себя ошейник. Кажется, он тогда очень неудачно пошутил. — Ты серьезно? — переспрашивает Ынсон, и Саган быстро кивает головой, как болванчик китайский, хотя по нему и так видно, что серьезней некуда. И намерения у него самые решительные, и ошейник в руках самый настоящий. Точнее, один из тех, которые непонятно где куплен: или в секс-шопе, или в лавке с девчоночьими аксессуарами. Широкая полоска мягкой красно-черной кожи с тиснением и блестящими бляшками. И кольцо, которому предполагалось быть вроде спереди. Кольцо подталкивало к мысли, что скорее всего таки в секс-шопе. — Где ты его взял? — спрашивает Ынсон, разминая ошейник в руках. Неожиданно мягкий, Ынсон почему-то был уверен, что подобные массивные штуки твердые и неудобные. Или же Саган просто не пожалел всех своих карманных денег. Саган чешет нос и переминается с ноги на ногу. — Купил. Не спрашивай где. Плюс десять баллов к секс-шопу. — И ты хочешь, чтобы... — Примерь просто, — перебивает Саган, и чешет уже за ухом, пунцовым-пунцовым, кстати. У него и уши, и щеки красные, и шея красными пятнами берется, и ладошки горячие и влажноватые, когда он забирает ошейник у Ынсона обратно. — Это же просто чокер. Я подумал, тебе красиво будет. Ох, даже не ошейник. Чокер. Ынсон вздыхает и смотрит на часы за плечом Сагана: десять минут первого, неудивительно, что у него глаза слипаются. Долго же Саган решительности набирался, они домой в начале восьмого еще вернулись. Домашняя кофта сползает с плеча, и Ынсон возвращает ее на место бессознательным жестом, на который, тем не менее, подвисает Саган, от чего Ынсону становится смешно. Смешно и совсем немножечко лестно, и... — Ладно. Саган смаргивает и делает круглые-круглые глаза. — Да? Правда? Хен, ты... — Саган запинается, а Ынсон пожимает плечами. Это же действительно просто чокер, что тут такого. Правда, ему становится чуть-чуть неловко, когда он забирается с ногами на кровать и Саган устраивается рядом, возясь с застежкой, похожей на маленькую пряжку ремня. Застежка не поддается, Саган ругается сквозь зубы и торопится, явно боясь, что Ынсон, которого обычно уговаривать надо по полчаса, передумает. Он даже язык прикусывает — так спешит и старается — и Ынсону становится совестно. Он собирается уже забрать ошейник (чокер!) и помочь, но пряжка щелкает, и Саган довольно лыбится. — Хен, можно я сам тебе..? И вот тут "чуть-чуть неловко" перерастает в полноценное "не по себе", Ынсон почти уверен, что у него такие же красные пятна по шее, как у Сагана, поэтому он пытается скрыть смущение за ворчливым: — Не придуши только. Саган фыркает. Чтобы он хоть раз сделал хену больно. Ынсоновой шеи он касается и вправду очень бережно и чокер застегивает очень свободно, так что тот сползает больше, чем нужно. Хотя Ынсону-то откуда знать — он такие шутки максимум на одноклассницах видел или в клипах по телеку. Хотя нет, не такие, поскромнее. — Не туго? — спрашивает Саган, хотя там очевидно наоборот. Ынсон с улыбкой качает головой. — Можешь еще затянуть. Судя по тому, как шумно вдыхает Саган, произносит он это неправильно. Судя по тому, как тепло становится у него самого в животе, — совсем неправильно. Саган затягивает пряжку на пару делений, пока чокер не прилегает плотно к коже, и отползает обратно. Ынсон касается чокера пальцами — сидит действительно туго и тянется по коже, пока Ынсон прокручивает украшение (мать его) так, чтобы кольцо оказалось посередине, под кадыком. "Не по себе" скачет на несколько отметок выше. Саган облизывает губы и хрустит костяшками. — Ну что, красиво? — смешок получается натянутым и неуверенным, потому что, ну, это все глупо и смешно, а от того, как Саган на него смотрит и чуть слюной не капает, Ынсону вообще себя некуда деть. Как он там говорил, это просто чокер? — Ага, — Саган сглатывает и пятерней откидывает волосы с глаз назад. — Капец, хен, ты бы видел... Увидеть себя Ынсону негде и никак, да и не то чтобы хотелось: что там может быть такого интересного? Но Саган, видимо, находит, потому что пялится неотрывно и несмело тянется рукой. — Можно? — Что? — Ну хен, не издевайся, — скулит Саган, от чего Ынсон возмущенно задыхается: это он-то издевается? — Потрогать можно? Мысль огрызнуться про музейный экспонат Ынсон сразу отбрасывает. Потому что Сагану это все, кажется, нехило впирает, а Ынсону — ему же несложно, правда? Тем более, если он может осчастливить этого дурного, ничего не делая, то почему нет. Поэтому вместо ответа он молча прижимает горячую липковатую саганову ладонь к своей шее и наблюдает за реакцией. Реакцию получает восхитительную: Саган хватает ртом воздух и подбирает под себя пятки. И очень несмело проталкивает под чокер два пальца. И Ынсон не выдерживает: прячет лицо в ладонях. Как бы он ни старался скрывать, что эта ерунда его смущает, сейчас он провалился полностью и окончательно. Потому что смущает, ну. И в животе совсем горячо, и это все неправильно как-то и вообще. Дурной Саган все начал, пусть и расхлебывает. — Хен, — голос у Саган севший, с хрипотцой. — Хен, ну не закрывайся, — Саган разводит руки в стороны и подбирается ближе, стараясь заглянуть в глаза. — А ты слюной не капай, — пытается отшутиться Ынсон. Саган обиженно хмурится, но расслабляется быстро, видя, что Ынсон не серьезно. И снова тянется к чокеру, на этот раз проводя ногтями сверху по границе, еле-еле. — Просто... ты бы себя видел, хен! — выпаливает Саган на недоверчивый взгляд и с явным сожалением забирает руку. — Ты не понимаешь. Ынсон качает головой и чуть оттягивает чокер за кольцо — когда он успел вспотеть? Нет, не понимает. И, наверное, никогда не поймет, почему этот дурной реально слюни подбирает и смотрит так, что если бы глазами сожрать можно было, от Ынсона косточки не осталось. Ынсон правда не понимает: он же просто сидит и дышит, а Саган... так. Красный весь, волосы постоянно ерошит и сквозь зубы втягивает воздух, когда Ынсон поправляет сползшую кофту. "Не по себе" скачет к отметке "послать все, в том числе и Сагана, к черту". И Саган чувствует, наверное, или же ему просто надоело сидеть и пялиться. Или просто лимит времени "я не трогал Ынсона губами" закончился — Ынсон склоняется к этому варианту, потому что Саган к нему липнет постоянно (не то чтобы он был против. Главное, чтобы Саган не узнал, а то его придется клещами отдирать). Только сейчас Саган не чмокает хаотично куда придется, как он это любит, а тянет за то самое кольцо на себя, и жмется ртом, и нетерпеливо толкается языком. Целоваться у Сагана спокойно в принципе не получается — больно он жадный и нетерпеливый, а сейчас, подогретый этой херней у Ынсона на шее, так вообще — поэтому у Ынсона даже голова немножко кружится, когда Саган цепляет зубами его губу. А еще Сагана приходится тормозить, потому что за чокер тянет слишком сильно, на грани неприятного. Намек в виде мычания и похлопываний по кисти Саган понимает сразу и шею отпускает — только чтобы залезть под кофту горячими вспотевшими ладонями. Если бы у Ынсона не стучало так сердце и не кружилось в голове, он бы, может, даже глаза закатил. А так ему очень некогда, потому что по спине его гладят, и по животу, и мокро и горячо целуют по линии челюсти и вниз к шее, где из-за чокера выглядывает пожелтевший старый засос. — Только попробуй еще наставить, — сипит Ынсон, когда чувствует выпущенные зубы. Саган на него смотрит возмущенно и сердито: мол, ты еще там разговаривать можешь? Из объятий не выпускает, кстати, и выдыхает горячо на щеку, и влажно ведет над чокером языком, совсем как собака. Большая ласковая ручная и чрезмерно любвеобильная псина. Только в ошейнике все еще Ынсон, который все еще не понимает. Саган вместо ответов настойчиво проталкивает язык Ынсону между губ и жмется так, что они заваливаются на одеяло, не отлепляясь друг от друга. Сталкиваются лбами-локтями-коленками, конечно же, но кого это, простите, остановит. Целуются они до тех пор, пока у Ынсона губы не начинают ныть и саднить. Он тормошит Сагана за плечи, и тот смотрит совсем посоловелыми глазами. — У меня, кажется, мозги перегорели, — серьезным шепотом сообщает Саган, и Ынсон прыскает, не сдержавшись. Нет, правда. — Тебе настолько нравится этот ошейник? — Ынсон спрашивает, в принципе, очевидное, потому что по Сагану ну очень заметно, что все ему нравится: и Ынсон, и ошейник, и дайте, пожалуйста, два. Это все, правда, могло бы закончиться так приятно и забавно, вот только Саган тянет руку Ынсона вниз, себе между ног, и — Ынсон выдыхает почти пораженно: от того, как сильно у Сагана стоит, границы его "не по себе" пробивают все мыслимые и немыслимые потолки. Серьезно. С е р ь е з н о. Не то чтобы Ынсон сам оставался мертвенно-спокойным после того, как ему шею обслюнявили — Саган умеет делать приятно — но, блин, не настолько же. Когда Ынсон сжимает его через джинсы и гладит ладонью вверх-вниз, Саган громко скулит и утыкается Ынсону в плечо. Джинсы у него моднявые, в облипку, но для подобных занятий не подходят совершенно, и Сагана из них желательно бы вытащить — голос у Сагана срывается, Саган вытягивается по струночке и вцепляется Ынсону зубами в плечо, а под ынсоновой ладонью расползается горячее мокрое пятно. Ынсон даже не сразу понимает, что произошло. Он двигает рукой по инерции еще немного, и Саган почти взвывает и скатывается набок, поджав к груди колени. И утыкается в подушку лицом. — Только попробуй засмеяться, — неразборчиво мычит он, и Ынсон — он честно не собирался. Честно! Саган воет в подушку что-то вроде можно-я-умру-прямо-сейчас-спасибо и наугад отпинывается пяткой, когда Ынсон, слабо посмеиваясь, тормошит его за плечо. — Саган. Саган, посмотри на меня. — Нет. Я умер. — Саган, я серьезно. — Я серьезно умер. — Если ты сейчас же не повернешься, я этот ошейник в окно выброшу и больше никогда... — такую тяжелую артиллерию Саган проигнорировать не может, поэтому лицо от подушки отрывает на целых две секунды, чтобы Ынсон успел рассмотреть горящие щеки и полные стыда и ужаса глаза, — и с воем утыкается обратно. — Саган, мать твою, — Ынсон силой разворачивает младшего на себя, и Саган смотрит на него сквозь прижатые к лицу пальцы; он выглядит таким несчастным, что Ынсону его правда жалко становится, и этого именно для полного счастья и не хватало. — Ты меня теперь бросишь, — мямлит Саган, и Ынсон громко фыркает. — Дурак. — Я еще и тупоооой, — воет Саган, заставив Ынсона бессовестно заржать в голос. — Хен, ну хватит смеяться! — возмущения в сагановом голосе просто через край, но поди ж ты — Ынсону от этого еще смешнее становится. А началось все с какого-то ошейника, который, кстати, все-таки шею натер. Саган даже на локте приподнимается, когда Ынсон теребит пряжку-застежку. — Надоел? — Натер немного. Поможешь? — вообще-то Ынсон и сам справится, но, может, Саган успокоится. И правда: Саган сосредоточенно сопит, стараясь аккуратно расстегнуть пряжку, и даже забывает вымирать от стыда, когда проводит по натертым красным следам пальцами. — Прости. Я мягкий выбирал, — тихо говорит он, и Ынсон прикрывает глаза. Ему все еще смешно из-за этого всего, за что он получает пару тычков в бок и заваливается на спину. — Хен, серьезно, прекрати. — Сам прекрати. Твоя идея была. — Хорошая идея, — ворчит Саган и прикомочивается рядом, вспотевший, горячий, как маленькая печка. — Давай, предложи повторить, — фыркает Ынсон, потому что с Сагана станется, но — — Обязательно, — обещает Саган, запуская руку в его штаны, и накидывается на шею с таким запалом, что Ынсону быстро становится не до смеха.