гав!

— Ты, главное, не бойся, — серьезно говорит Ынсон, придерживая за собой ветку, чтобы Сагану по лицу не ебнуло. Саган под веткой послушно проходит, но тут же напарывается на кочку, от чего едва не летит Ынсону куда-то под ноги. И только потом, одернув задравшиеся шорты и почесав оцарапанную коленку, деловито сообщает: — А я и не боюсь. И лицо серьезное делает, брови хмурит, мол, вообще не боюсь, хен, ни капельки. Подумаешь, ночь, пригород, лес, полнолуние. Пф. Ынсон закатывает глаза и прибавляет шагу. Луна вот-вот взойдет, им надо бы поторопиться. На более широкой тропе Саган догоняет его плечом к плечу, и Ынсон нет-нет, да косится: Саган, конечно, не боится, но пальцы нервно дергают то край майки, то рюкзак Ынсона, то самого Ынсона за руку или плечо. И зубы сжаты — даже глупостей не болтает, как обычно. Ынсон вздыхает и ловит эти нервные дерганные пальцы в свои. Даже если и хочется младшего подколоть или пошутить, Ынсон сдерживается. Упрекать Сагана в трусости никак нельзя: во-первых, кто бы ни боялся, во-вторых, Сагану хватило же храбрости вывалить Ынсону "я, похоже, оборотень, хен". Или храбрости, или дурости. Подходящее место находится, слава богу, быстро: большой развороченный ствол, поваленный грозой или ураганом; Ынсон скидывает около него рюкзак и в сотый раз повторяет: — Спрятать одежду — самое важно. Спрятать и запомнить место, понял? — Понял, понял, — со скучающим видом отмахивается Саган и в ответ на пытливый взгляд щурится: — Хен, ты уже миллион раз повторил, я усек. Ынсон вздыхает снова. Усек он, как же. Видно же, что в одно ухо влетело, а в другое вылетело. Он бы с удовольствием еще раз (двадцать) объяснил, но времени совсем нет: Саган нервно топчется на месте и поглядывает за горизонт. Ынсону это чувство хорошо знакомо, как одно на двоих: когда все мышцы тянет, и суставы начинает крутить, и давит так, будто тебе страшно тесно в своей коже, будто она вот-вот лоскутами пойдет. И мозг — совсем отключается. Хотя у Сагана было бы там чему отключаться. Если пристально посмотреть Сагану в глаза, можно разглядеть заднюю стенку черепа. Поэтому Ынсон заканчивает с инструкциями и поучениями и кивает: — Ты первый давай. Саган неуверенно тянет край футболки вверх, Ынсон деликатно отворачивается к рюкзаку, думая, может, стоило Сагана оставить одного — но спросить он уже не успевает: позади слышится треск ткани и спустя секунды — тихий жалобный скулеж. Ынсон цепенеет. Не то чтобы он не знал, что его там ждет, но все же. Он Сагана волком в первый раз увидит. Да и вообще впервые кого-то такого, кроме себя, за три года. У Сагана еще полнолуние второе, черт знает, чего от него ожидать. А скулеж не стихает, и когда Ынсон все же оборачивается, Саган сразу тычется ему в ладонь. Мокрым холодным черным носом. И сам Саган черный-черный, и шерсть красивая, длинная, как у самого Ынсона, поблескивающая в ночных сумерках. И на спине и вокруг — тканевые разноцветные обрывки. — Не расстраивайся, ну, — успокаивает Ынсон, когда Саган стряхивает с себя лоскутки с нитками и коротко воет. — Так бывает. Потом научишься себя сдерживать. Тем более мы запасное взяли, — Ынсон кивает на рюкзак, неловко поглаживая Сагана по шее, и чувствует себя глупо. Саган вообще понимает, о чем ему говорят? Судя по повороту морды в сторону рюкзака и поднявшимся торчком ушам, скорее всего, да. Ынсон гладит его еще немного, уже смелее, проводя пальцами по всей спине, пока на горизонте не появляется желто-белая плошка. — Так, мне самому пора. Брысь, — он легонько пихает Сагана в шерстистый бок и добавляет: — Только не убегай далеко. Саган округляет свои голубые глазищи и отходит ровно на два шага. И морду клонит: достаточно недалеко, хен? — Можно подальше, — огрызается Ынсон, стягивая через голову футболку, в которой запутывается, и когда, наконец-то, освобождается, то видит, что подальше никто не собирается. Сидит, высунув язык из пасти, и хвостом виляет. Шоу смотреть собрался. Ынсон расстегивает ремень и делает максимально серьезный голос. — Саган. Брысь. Я тебя найду. Саган укладывает морду на лапы и прижимает уши к черепу. Прогнать его получается только пинком в бочину, и Ынсон уверен, что лают на него если не матом, то точно уж чем-то обидным, но разбираться ему некогда: еще чуть-чуть, и он совсем, как Саган, ни клочка целого на себе не оставит. Он складывает джинсы с трусами и футболкой в рюкзак, который в свою очередь прячет глубоко в разломанный ствол. Мало ли кто тут может еще шастать по ночам. С другой стороны, что может быть хуже подростков-оборотней? Луна выкатывается на горизонт полностью, в лесу протяжно ухает филин, а Ынсон становится на землю. На четыре крепкие лапы. Тут же из кустов вываливается Саган и недовольно фырчит: серебристо-белый Ынсон его больше и крупнее, хотя в жизни уже ниже на пару сантиметров и легче на тройку килограмм. Ынсон честно выдерживает обнюхивания минут пять и бодает Сагана под шею, мол, хватит на месте стоять. В полнолуние его не тянет ни убивать, ни творить еще какую ерунду; что там оборотням положено — Ынсон не знает, и ему хочется одного: бегать. Нестись вдаль, пробираясь между деревьями или вдоль трассы — потому-то он и выбирается всегда за город в течении вот уже трех лет. И Сагана с собой взял, потому что а куда его, дурного такого. Вон, вертится волчком круг своей оси и пытается поймать себя за свой же хвост. Затея выбраться в лес вдвоем уже не кажется такой хорошей. Ынсон еще немного смотрит, как Саган рычит на свой зад, и коротко лает, сигнализируя "я побежал, а ты тут как хочешь". Он уже готов пуститься в чащу, — лапы аж подрагивают от нетерпения уже, — когда Саган подбегает к нему и снова тычется мордой. Лезет, лезет, наступает на лапы, скулит — Ынсон никак понять не может, что от него хотят, — а его лижут прямо по носу. Раз, второй, и третий — неприятно сползая на усы. Саган торопливо трусит в чащу, виляя хвостом, а Ынсон даже на задние приседает. Его что, поцеловали? За Саганом колышутся ветки, и Ынсон мудро решает потом спросить. Если не забудет. А забыть очень легко, потому что Саган умудряется нарываться на неприятности на каждом шагу. Он проваливается лапами в каждую нору, спотыкается обо все пеньки, цепляет на себя кучу колючек, умудряется найти клеща — и это все меньше, чем за двадцать минут. И шуму от него, треску, как от мамонта, а не стройного ловкого волка. Когда Ынсон за шкирку зубами вытаскивает Сагана из ямы, куда тот умудрился свалиться, то про себя решает: все, воспитали — и хватит. Больше он Сагана на полнолуние с собой никогда не возьмет. Инструкции еще раз выдаст, а дальше пусть как знает. А как с ним по-другому, с придурком? Ынсон честно пытается быть терпеливым. Честно держит в уме, что себя и в третье полнолуние он вообще не помнит и не контролировал. Честно делает скидку, что у Сагана второй раз всего. А потом Саган перебегает дорогу за сантиметр от проносящего грузовика, и Ынсона едва не хватает инфаркт. Волчий инфаркт. Песо-инфаркт. Он пускается к черному волку и, пока тот радостно виляет хвостом, с силой заряжает лапой по морде. И не раз, а целых три. Рычит: я кому говорил не соваться на трассу? Саган смотрит обиженно, но не уходит, а топчется вокруг, получая сердитый рык при каждой попытке ткнуться носом. Ынсон действительно злится: трасса — это не шутки, он Сагану сто раз говорил, на какой скорости там гоняют, а этого придурка — прямой дорогой под грузовик и понесло. Хранят Сагана все волчьи боги, не иначе. А если, не приведи, конечно, они будут заняты? Ынсона пытаются послюнявить за ухо, и он прописывает для профилактики Сагану снова. Тот покорно тупится: понял, хен, виноват. ...нихрена ты не понял, тяжело вздыхает про себя Ынсон, когда Саган с лаем устремляется за проезжающей мимо машиной. Пятый раз. Пятый гребанный раз за ночь. Ближе к рассвету Сагана удается оттащить от трассы в глубину леса. Видимо, Саган решает, что лес тоже ничего — там можно бегать с Ынсоном наперегонки, можно пугать сусликов, а сколько там всяких ночных мошек и бабочек, которые летают, жужжат и так и манят прыгнуть и поймать в пасть! Ынсон восторга про мошек, сусликов и бабочек не разделяет и в очередном забеге потихоньку сворачивает по кругу обратно. Нечего медлить до рассвета. Совсем недалеко от их разваленного ствола Ынсон слышит позади себя глухой стук, и ему даже оборачиваться впадлу, вот честно. Ему одно интересно: как можно не заметить, блин, ДЕРЕВО. Саган на широченный ствол смотрит глазами, чуть разъехавшимися в стороны, с искренним недоумением: и откуда оно тут взялось? Только что не было, честное слово, хен! Дожидаться, пока потерпевший столкновение придёт в себя, Ынсон не стал. Он долго не может вытащить рюкзак из расщелины — у него иногда после руки дрожат, и сегодня как раз такой случай. Молния вообще не слушается, а тычущийся под пальцы мокрый нос никак не улучшает ситуацию. — Не мешай, — огрызается Ынсон и пытается рюкзаком хоть немного прикрыться. — И свали. Сваливает Саган ровно на полметра, и у Ынсона ругаться с ним ни сил, ни желания. Он наконец-то справляется с застежками, одевается быстро, как может, и вслепую швыряет рюкзак в сторону. Судя по глухому удару и визгливому тявканью, еще и попадает прямо в цель. — Чего тебе? — сердито ворчит он, когда Саган, вместо того, чтобы делом заняться, обратно приползает к нему. Ынсон усаживается на траву, наплевав на утреннюю росу, и Саган тут же устраивает морду у него на коленях. И смотрит честно-честно голубыми глазищами. Ынсона разбирает смех. — Что, за ухом почесать? Саган быстро кивает — и получает между ушей кулаком. Несильно, правда, Ынсону все-таки боязно, но он, во-первых, устал, во-вторых, все еще сердится из-за трассы, а в-третьих, на полнолуние он в принципе никогда в хорошем расположении духа не бывает. А тут еще за ухом чеши. А дальше что, оборзеет и пузяку подставлять начнет? Он не смотрит, как Саган превращается обратно, и понимает, что тот уже, только по возне у рюкзака. Голос у Сагана сиплый и обиженный. — Хен, почему ты злой такой? — Я кому говорил под машины не соваться? Я кому говорил на трассу ни ногой? — У меня лапы, — ворчит Саган, выворачивая неаккуратно сложенную ветровку. Ынсон поглядывает на него снизу вверх с толикой беспокойства: не только сипит, но еще и нос содран, и пара царапин тут и сям. Хотя после столкновения с деревом можно сказать, что еще легко отделался. — Не паясничай, — назидательным тоном парирует Ынсон и, поднявшись на ноги (на ноги, слава богу, на две, на свои) отвешивает мелкому подзатыльник. На всякий случай. — Мы сегодня рано, — Ынсон делает вид, что обиженного ворчания не слышит, — на автобус можно не спешить. Саган смотрит косо и нахмурено, а Ынсону смешно становится: видно же, как хочется ему порасспрашивать и поделиться впечатлениями, но вроде и обиду надо держать. Впрочем, Саган долго на Ынсона обижаться не умеет, а потому уже через пару минут в припрыжку носится вокруг, задает кучу тупых вопросов, на половину из которых Ынсон отвечать не успевает, а Саган даже не замечает. Правда, один задает дважды, и Ынсон даже подвисает. — А мы в следующий раз тоже в лес пойдем? — Никаких мы, — угрюмо отрезает Ынсон и подтягивает сползшую лямку рюкзака. — Я тебе все, что знаю, показал, рассказал, дальше сам. Саган из-за возмущения аж давится. — Как это — сам? Мы же волки, хен! Нам по одиночке нельзя! — Это с какой радости? — Ынсон вглядывается в чащу: до трассы совсем недалеко, а вот до автобуса еще ждать и ждать. Может, им удастся поймать попутку? Саган забегает наперед, вынуждая остановиться, берет Ынсона за руку и торжественно повторяет: — Мы волки, хен. А волки выбирают пару на всю жизнь. Ынсон от таких изречений аж об собственные ноги спотыкается. Нет, Саган ему и раньше подобное выдавал, но это в шутку все, дурачась, а тут стоит вот, с ноги на ногу мнется. И не менее торжественно чмокает Ынсону костяшки. На такое у Ынсона уже выработан условный рефлекс, поэтому Саган повторно получает по настрадавшемуся носу, а Ынсон ускоряет шаг. Пару или не пару, но судя по тому, как приклеиваются к нему сзади на ходу и виснут на плече, головную боль в лице Сагана на всю жизнь он себе точно заработал.