Они думали мы упадем

У Эдмунда охеренно мягкая кожа. Везде. Питера ведет даже тогда, когда из-под рубашки видно лишь тонкую шею и кисти рук. У него челюсти сводит от желания, а крыша едет медленно, но уверенно, ускоряясь в зависимости от движений Эдмунда. Питер отворачивается или же просто переводит взгляд на кого-то другого. А потом этот засранец закатывает рукава неизменно белой рубашки и расстегивает верхние две пуговицы. Еще и ухмыляется. Питер закрывает глаза, пытаясь успокоиться. Нихера. - Все в порядке, милый? - Обеспокоенно спрашивает мать, замечая состояние старшего сына. - Да, мам, просто голова немного болит. Все нормально, - он поднимает взгляд на мать и мягко улыбается. Затем говорит, что пойдет немного подышать. Эдмундом. Тот нагоняет его у двери ванной комнаты и толкает туда. На ходу вцепляясь пальцами в мягкую ткань красной растянутой футболки с тусклой золотой короной посредине. Когда Эдмунд опускает рукава и застегивает пуговицы, скрывая красные метки на ключицах, Питера немного отпускает. А спустя еще некоторое время он решает, что это больше никогда не повторится. Он по делам проходил мимо института Эдмунда, решает заглянуть. Переходит через пешеходный переход, когда загорается зеленый, поправляет воротник теплого пальто и снимает перчатки, пряча в карманы. Подняв взгляд, Питер натыкается на Эдмунда. Тот стоит на самом верху огромных ступенек, что ведут ко входу. Он стоит не один. Напротив него красивая девушка. Ее темные волосы развевает порыв холодного осеннего ветра, на плечах едва держится накинутая наспех куртка, а в руках черная сумка. Питер не слышит о чем они разговаривают, да и не хочет. Питер слышит лишь искренний смех Эдмунда. Что-то нехорошее зашевелилось в груди, зашипело и начало царапать грудную клетку изнутри. Его взгляд потемнел, как небо перед грозой. Питер простоял пару мгновений прежде, чем развернуться и уйти прочь, ни разу не обернувшись. Четыре недели он упорно прятался от Эдмунда, от больного желания и от себя самого, убеждая, что так правильно. И никак не тогда, когда Эдмунд плавился под его пальцами. Все летит к хренам собачьим, когда Эдмунд приходит к нему домой в четыре утра. Он сначала звонит в дверной звонок, затем стучит носком ботинка о дверь. И даже заносит руку для того, чтобы стучать кулаком, когда Питер открывает. - Какого черта, Эд? - Питер сонный, злой и совсем немного удивленный. - Соскучился, - Эдмунд жадно осматривает Питера с головы до ног, давясь собственной любовью. Она ломает кости Эдмунда с громким хрустом, как тонкие веточки, выворачивает наизнанку внутренности и течет по венам вместо крови. Любовь больная. Любовь сильная и невыносимая. Она сгибает Эдмунда пополам, душит, оставляя синие отметины на шее и заставляет умирать по брату самыми немыслимыми способами. Питер соображает туго до тех пор, пока не вливает в себя пол литра горячего кофеина. - Что случилось? Эдмунд утыкается взглядом в чашку, которой губ Питера достается больше, чем надо. Да и вообще складывается такое впечатление, что Питера всем достается в разы больше, чем ему. Это бесит до чертиков и выводит из себя. - Ничего особенного. - Да? Эд, ты время видел? - К слову говоря, Питер смотрит на настенные часы, стрелка которых перевалила за шестерку - скоро пять утра. - Ты пришел в четыре утра, чтобы... чтобы что? - На самом деле Питер боится услышать ответ, который знает и сам. - Увидеть тебя, - подсказывает Эдмунд. Он говорит правду, смотря болезненным взглядом на Питера. - Соскучился, - и это, на самом деле так. Эдмунд задыхался без запаха Питера уже четвертую неделю. Он увядал без его солнечной теплой улыбки и, кажется, терял слух без голоса брата. Он собирал себя по жалким кускам, когда узнал, что Питер уехал из страны, ничего ему не сказав. Он выл раненым зверем, закрывал комнату на ключ с внутренней стороны, не впуская даже Люси. Уходил вечером из дома, просиживая возле двери пустой квартиры до самого рассвета, затем поднимался и возвращался домой, все сильнее расходясь трещинами изнутри. - Я серьезно. - И я тоже. Питер поднимает на него взгляд. Смотрит долго и сдается. - Черт возьми, Эд, - он выдыхает шумно, закрывает глаза, трет их теплыми пальцами. - Так нельзя. - А как можно? - Эдмунд почти скулит. Ему отчаянно хочется. Ему надо. Необходимо. - Пожалуйста, - шепчет он, неотрывно глядя на Питера. - Пожалуйста, Питер. Питер, вообще-то, сдался еще раньше. Он усаживает Эдмунда на кухонный стол, сметая все на пол. Чашка сыпется осколками - прям как Эдмунд в горячих руках брата. Он цепляется пальцами за голые плечи, поднимается правой рукой выше, путаясь в светлых пшеничных волосах. Питер раздвигает худые бедра Эдмунда, устраиваясь удобнее, ближе, подтягивает на себя и они стонут друг другу в губы, когда, наконец, так, как должно быть. Эдмунд не обращает внимание на такую ерунду, как дыхание, когда губы Питера высасывают всю душу из него. Он только шире открывает рот, когда губы брата спускаются к шее, оставляя красные отметины, затем к ключицам, расстегивая белую рубашку полностью. Питер собирает влагу на коже брата губами, ведет рукой по бедру и пытается держать себя в руках, когда с губ Эдмунда срывается нетерпеливый стон. Эдмунд вообще весь такой нетерпеливый, неправильный и очень чувствительный, как оголенный нерв. Но из-за этого его хочется касаться в разы больше. Питер смотрит на то, как у Эдмунда глаза закатываются в удовольствии и сам не может больше. С губ Эдмунда беспрестанно слетает Питер... Питер..Питер, а ногти оставляют ломанные полумесяцы, которые потом еще долгое время не затянутся. Питер забирается рукой под рубашку, ведет по груди, опускает за спину и тянет на себя, утыкаясь лбом во влажное плечо. Эдмунд раздвигает ноги еще шире, обхватывает стан брата и трется о него. Пусть и в одежде, но так откровенно у них впервые. Питер сдирает с плеча противную ткань, припадает губами к коже и вторит брату, дурея с каждым судорожным стоном Эдмунда. Этого оказывается достаточно. Эдмунд обнимает Питера, утыкается носом в макушку и пытается дышать ровно, но так, чтобы надышаться им. Чтобы в легких, кроме Питера, ничего больше. Он сильнее сжимает кольцо рук вокруг брата, беззвучно признаваясь в своей больной любви, которой к Питеру больше, чем самого Эдмунда в этом и во всех других существующих мирах.