Искусственная любовь

Ты надевала маски, которые мнимо являлись настоящим отражением твоих внутренних ощущений, всякий раз, когда находилась рядом с ним. Каждый новый день, новое событие, новое воспоминание, в котором фигурировал Мин, заставляли тебя всё яснее и яснее видеть, насколько вы похожи. Смотря в зеркала его бездонной души, ты видела лишь отражение самой себя, до того точно отточенный силуэт собственного «Я», что на один короткий миг становилось боязно. Юнги любил в тебе всё, что совпадало с его параллелями, и вы были воистину идеальны, исключительно одинаковы. То, что он видел и то, как он это видел, могла понять только ты. Он был индивидуальностью, слишком непохожим не то чтобы на всё общество, но на своё скудное окружение — с гарантией в сто процентов. И ты, будучи душой по-настоящему родственной, полюбилась ему почти в тот самый миг, когда юноша взглянул в твои глаза, когда впервые услышал льющийся нежной патокой голос. Он всегда думал о тебе, как о своём спасении, если позволите так выразиться, уютном месте, в которое можно убежать от всего остального сада колючих роз и их длинных острых шипов на стеблях. Ты также узрела в нём саму себя, но, как ни печально, именно всё то, что в вас было практически одинаково, сильно душило тебя, воспаляло неоправданную злость и толкало на грубость. Вспомнив мудрые слова одного господина, хочу процитировать их для вас: «Когда мы ненавидим кого-то, мы ненавидим в его образе то, что сидит в нас самих. То, чего нет в нас самих, нас не трогает». И действительно, самые пустяковые, незначительные мелочи, в которых вы были противоположны, тебя ничуть не беспокоили. Об этом ты старалась размышлять как можно чаще, дабы сделаться менее агрессивной по отношению к неповинному человеку, который, что сильно тебя удручало, был ещё и влюблён в тебя. Если мне, как третьему лицу, выразиться точнее, он был буквально болен тобой. И с каждым днём это его ненормальное влечение отталкивало только сильнее, вплоть до такой невыносимой ненависти, что сносить опьянённый взгляд с собачьей преданностью представлялось невозможным. — Т/И, ты никогда не сможешь понять, насколько сильно я в тебя влюблён, — шептал, точно больной в бреду, Мин, касаясь холодными пальцами твоей кожи, по которой ежесекундно пробегались табунами мурашки, но вызваны они были далеко не тёплыми чувствами. Ты продолжала ненавидеть его, но оставалась рядом, веря, что это пройдёт, что злость угаснет, что ты не будешь заливаться слезами, чувствуя себя последней тварью, когда беспомощно забьёшься в угол огромной кровати, на которой терпишь невыносимые ласки в попытках доказать самой себе, что ты — не монстр. Только эти помышления заставляли тебя вновь возвращаться к нему, и только удушающее чувство тоски, когда Юнги не находилось рядом, сводило тебя с ума. Эти противоречивые чувства продолжали гнездиться внутри, уравнивая чаши весов, на одной из которых была привязанность к нему (кто знает, может, даже любовь?), а на другой — беспросветная ненависть — ложка дёгтя в бочке с точно такой же ложкой мёда. Всё вело к тому, что однажды одно превалирует над другим. Юнги пускал густые клубы сигаретного дыма из ноздрей, они стелились водопадом с его губ и растворялись в воздухе, гонимые морозным ветром из приоткрытой форточки. Он был не пьян, но в глубоких раздумьях, уже около часа разговаривал в пустоту, будто сам с собой, и практически не моргая бездумно вперился в одну точку на стене, глядя с точностью сквозь неё. Ты тоже была будто загипнотизированная, но ощущение реальности в тебе было яснее, чем блуждающие туда-сюда мысли, которые так же, как и у парня, роились в голове и путались друг с другом. Где-то на периферии сознания тебе слышались отзвуки приглушённой музыки — кажется, Синатра, — но ты в большей степени не обращала на это внимания, принимая как должное, и с наслаждением упивалась минутками полного безразличия ко всему, начиная от жуткого холода и заканчивая живым существом, коего любила и на дух не переносила, у окна в плетённом кресле. И тебе не покажется неправильным, садистским или жестоким то, что на его бормотания «Без тебя я и не жив вовсе» ты ответишь лезвием хирургических ножниц отца, которыми распечатывала посылки, у его горла, на коже, которая манила гладким фарфоровым блеском, которую ты жаждала очернить алыми струйками крови, что потечёт с одним глубоким порезом чуть ли не рекой. Сначала была улыбка, нескончаемая нега и пьяное удовольствие, однако потом эти яркие помутнения рассудка обернулись страхом и ужасом от пустоты в родных глазах, где уже не было ни любви, ни ненависти, ни жизни. А на сухих его губах улыбка. Не лживая — последняя и тёплая она.