tales of your dreams

Ты — миниатюрная хрупкая девушка с обычной внешностью, обычным характером, обычными предпочтениями. Единственным ярким пятном на тусклой картинке, которая, как ни грустно, представляла собою всю твою лишённую чудес жизнь, был твой друг — Хосок. Он был волевым и совершенно не серым, всегда пылал, как огонь, как бурное пламя, коим горели его живые глаза, не подстраивался ни под кого, жил в своё удовольствие, не прятал чувств, не стеснялся ни их, ни самого себя. Ему не нужно было самоутверждаться через протест, и парень всегда был всего-навсего собой, однако ты понимала, что и у Хосока имелись собственные тараканы в голове, да только он их никогда никому не показывал и жил с ними вроде бы в мире, никогда не упоминая о том, что и ему бывает паршиво. Всё сам. Твоя мама была одной из тех родительниц, которые желали своим чадам лишь лучшего, однако в какой-то крайней, чересчур категоричной форме. Парадоксально, но факт: дружбу с Чоном женщина всегда одобряла, несмотря на всю его подноготную, о которой судачили болтливые толстые мамочки в домашних халатах с однотипными кудрявыми причёсками и толстыми чёрными стрелками на веках, из-за которых их растущий в цифрах возраст только чётче отбрасывал свою длинную тень на их подленькие лица. У Хосока имелся мотоцикл, и это знали все. Хоби частенько разъезжал на нём по городу, и об этом тоже, естественно, знали все. Хосок курил, иногда позволял себе и выпить, и про это, как вы уже поняли, также знали все. Но о том, что он добросердечный юноша с искренней улыбкой, вежливый и отзывчивый человек, преданный и поддерживающий друг, прекрасный заботливый сын, знали немногие. Остальные, наверное, и не хотели знать. В число первых входила твоя мама, которая одобряла вашу дружбу, но запечатывала категоричным «нет» всякое упоминание о том, что между вами может быть что-то большее. «Никаких отношений с ним, милая». А ты и не возражала. — Поехали? — подмигнул Хоуп, перебрасывая ногу через сиденье своего байка, который неизменно путешествовал по городу вместе с ним, и ты криво улыбнулась. Миновал не один год, не десять и не двадцать предложений твоего товарища прокатиться на железном коне, однако даже просто спокойно приземлиться пятой точкой на кожаное сидение было выше твоих сил. — Не ссы ты, а. Привычное «не ссы», а меньше «ссаться» от этого ты не стала. Вчера, в спокойной и тихой обстановке, под куполом ночной тьмы спящего города, когда под куртку забирались прохладные пальцы весеннего ветра, а звёзды рассыпались на синем небосводе блестящим бисером, попытка переступить через свой страх казалась приятно будоражащей, нужной ступенью в твоей жизни, и ты даже с некоторым возбуждением-восхищением ждала момента, когда сердце провалится куда-то в желудок и будет слабо ухать где-то там, совсем внизу, оставляя после себя барабанные удары в левом ухе. Однако теперь, бок о бок со своей мнительностью, трусостью и неизбежностью кошмарного опыта, поджидающего за первым поворотом, былая смелость махала платочком. Как замерла, так и забылась ты, заколдованная чередой кружащих над головой, точно стайка шумных ворон, мыслей, и более менее трезвое мышление впилось острым клювом в мозг только тогда, когда было уже слишком поздно: тёплые ладони сквозь ткань футболки на коже под рёбрами слегка сдавили её обжигающим теплом — это сильные руки приподняли над сырым асфальтом и осторожно поместили на прохладную поверхность сидения. И тут подул ветер, холодный и колючий, словно это было зимой, и его тёплые бёдра инстинктивно, в один только миг оказались меж твоих ног, согревая едва ощутимыми прикосновениями мужской кожи с женской. Хосок стоял слишком близко. Его чуть дрожащие пальцы уже лениво бродили по твоей спине, он выдыхал ментоловый аромат прямо на твои щёки, от его куртки веяло почти выветрившимся запахом давно уже выкуренной сигареты. Он рефлекторно прижал тебя ближе, отдавая часть своей теплоты, даже не осознавая, какую тонкую, доселе невидимую и ненужную черту безвозвратно стирает, какую стену и в своей, и в твоей душе раз и навсегда рушит. А ветер всё дует, подхватывает твои волосы, пьянит и манит его, услышавшего запах твоего шампуня… — Я поеду осторожно. Обещаю, — бросает он и с усилием отстраняется от, как ему сейчас кажется, мечты, к которой шёл очень долгое время на все стороны света, а обнаружил прямо под своим носом. Т/И? Немыслимо. И те ощущения, которые пронзят его естество, те рваные, невольные вздохи (едва ли возможно их удержать), вырвавшиеся из его лёгких, гонимые только лишь его сердцем, когда твои дрожащие руки неуверенно оплетут кольцом его торс, станут первым сигналом, звоночком, который бьёт в мозгу тонким голосом: «Тревога!». И вправду зла она, эта любовь, но кто же мы, чтобы суметь успешно ей сопротивляться? Вы бродите по бульвару, как-то незаметно друг для друга взявшись за руки, и ничего: ни тишина, ни переплетённые пальцы, ни редкие сигналы машин — ничто не кажется в этом мгновении лишним. Весенняя прохладная ночь, круглая луна, россыпью разбросанные в океане неба звёзды… И что же лучшее этому дополнение, если не парень и девушка с пылающими от эмоционального опьянения сердцами, колотящимися о грудную клетку изнутри? Ещё кое-что совершенно точно неизбежно: он, ты, холодная бетонная стенка под лопатками, и… Такой трепетный и трогательный, наполненный новыми чувствами, пропитанный риском, ну и просто — нужный. Вы ещё не знали, было ли это временным туманом в голове, влиянием ночи, животных инстинктов или просто долгого одиночества, но в бледном свете засыпающей луны тебе хотелось, чтобы он кусал твои губы, хотелось слышать его тихое рычание, ощущать крепкую хватку широких ладоней на талии и царапать кожу на спине о шершавую поверхность бетонной стены. К чёрту всё, когда есть порывы и есть возможности, чтобы этим порывам поддаться, ведь, кто знает, вдруг не существует другого такого шанса? Счастливо тонуть в одном-единственном настоящем мгновении — остальное на потом.