Боль - лучшее лекарство

Жизнь всегда когда-нибудь кончается, и даже не важно как это происходит. Где, как больно и как скоро — все это когда-нибудь сотрется в памяти. Останется лишь осознание того, что вот она — смерть. Ты часто думал, каково это быть по ту сторону, каково быть там, внизу. Сотню раз ты думал, что вот-вот и ты окажешься там. Но что-то не давало уйти. А самое ужасное то, что теперь появился ещё и кто-то.

— Боже, Гарри! — взвизгнула девушка. Она протянула руку сквозь металлические решетки. Пальцами у неё еле-еле получалось дотянуться до его руки. Он даже не мог ей нормально ответить — так ему сегодня было плохо. Его мучила совесть, режущая боль по всему телу и ноющие раны. — Он её убил. — Бель? — По телу пробежала дрожь. — Ага. Мне сегодня ещё мало досталось. — Ты посмотри на себя! — она почувствовала, как глаза снова стали болеть и мокреть. Слезы уже в сотый раз текли по её щекам и казалось, что скоро и вовсе не останется ни единой слезинки, чтобы поплакать. — Ты и так еле сидишь. Ты весь в жутких кровоподтеках… — Она продолжала всхлипывать и вытирать и без того черный от грязи нос. Камеры были ужасно грязными, в них редко убирали — тут чувствовался запах гнили, крови и протухшего мяса, витал вонючий запах сгнившего мертвого тела. — …Рваных ранах, ожогах и глубоких порезах. У тебя почти не осталось живого места на теле. — Член он не трогал, — сквозь боль усмехнулся Гарри. Он старался сидеть так, чтобы не чувствовать раны на животе, плечах и спине. Это было трудно, но реально. Гарри ведь давно уже научился терпеть любую боль. Любую. — Думаешь, он ещё и извращенец? — Не думаю. — Я боюсь, что завтра он выберет меня или Шона, — предположила Эшли. — Да, может быть. А я вот у него вне очереди. — Как ты думаешь, что в тебе такого? Он же давно мог разделаться с тобой… — Не знаю я, не знаю. • — А-а-а-а-ах, — громкие женские стоны каждый вечер доносились из этого дома на окраине города. — Ещё? — пьянствующие мужчины частенько заглядывали в этот дом из светлого кирпича. Окна здесь никогда не зашторивались и вся округа могла знать зачем они туда ходили. Лилли — рыжеволосая женщина не старше тридцати, с радостью развлекала странствующих мужчин, дальнобойщиков и известных на весь район пьяниц. Она уже давно вела такой образ жизни и не слушала никого из соседей или друзей. — М-м-а-а-м-м-м? — робко, словно впервые в жизни, темноволосый мальчик в круглых очках приоткрыл поцарапанную дверь и высунул голову в гостиную. Он снова вздрогнул. — Дверь закрой, идиот! — огрызнулась та, нехотя оторвавшись от поцелуя с одним из трех присутствующих пьяниц с полными карманами бабла. Один из них грубо поглаживал её ягодицы, другой же совал в рот язык — а третий уже давно достал свой искривленный член размером с указательный палец и во всю водил рукой вверх вниз, наслаждаясь тем, как его друзья стягивали одежду с очередной шлюхи. — А мальчишка-то совсем на тебя не похож, Лил. — Один из них усмехнулся и шлепнул её по заднице. — А, он в своего придурка-отца, — отмахнулась женщина, выгибаясь так, чтобы мужчина, сминавший её ягодицы, спокойно смог стянуть джинсовую юбку с её бедер. Мрачные тона комнаты были так похожи на всю его жизнь. Черные плотные шторы отражали его детство и вечные ссоры отца и матери, темно-синие обои с серым узором по бокам — побои, которые он получал от старшеклассников-хулиганов, пол, усыпанные бело-серыми точками и пятнами от сигарет — слезы, тонна которых пролилась в этой небольшой детской. И только облачка, нарисованные его отцом в честь его двухлетия, были чем-то светлым. Светлого у него в жизни ничего не осталось, только крохи от воспоминаний о былом счастье. Вдруг оно и правда было, раз были облачка. Он сильно-сильно прижал большую перьевую подушку к левому уху, правым же прижимался к матрасу. Глаза Гарри старался держать закрытыми, чтобы было легче представлять себе другой мир с другими звуками и запахами. Там бы тоже была мама, только не злая и без сигареты в зубах. С красивыми рыжими локонами и в нежно-голубом платье. Там бы не было алкоголя и травки, а уж тем более мужчин со стоящими членами. Даже сейчас, в свои почти что четырнадцать он не гулял с друзьями и не ходил в кино. Он продолжал сидеть в комнате и ждать, что веселье в гостиной прекратится, и он сможет снова прикоснуться к матери, помочь ей доползти до койки и уложить. А пока он всё это будет делать, внутри все будет сжиматься от страха, что она вновь ударит — ведь он не смеет ударить её в ответ. Мать — бог в глазах ребенка. Им когда-то сказали это в школе, и с тех пор эта фраза всегда казалась ему истиной, так что трогать Бога он не имел никакого права. — Синие… синие, — он слегка отодвинул подушку с лица и вынул из заднего кармана бумажный. — Синие, словно небо и океан. Моё небо и мой океан, — все шептал он в этот скомканный шарик. Поттер потянул пальцами за кусочек тонкой бумаги и приоткрыл сверток — в глаза бросилась синева. — Алмазы… — ещё сильнее стянул бумагу и стал рассматривать небольшие камни, помещающиеся у него в ладони. — Синие алмазы. Это была самая жуткая тайна Гарри, ещё более ужасная, чем тайна его семьи и смерти его отца. Уже как два года он скрывал от своей матери эти драгоценности, хранившиеся в матрасе. Он их вшил так, что ей было бы очень трудно отыскать этот тайник. Пару лет назад один старик, живущий по соседству, внезапно скончался. Это случилось так резко, что жители окраины не сразу успели опомниться, но все же кто-то вызвал копов, и те установили, что это было убийство. Его отравили, добавив в еду странный яд. Дешевый и медленно действующий — будто хотели старика и перед смертью заставить мучиться. Он был богатым, и все его наследство доставалось двум сыновьям и дочери — подозрение сразу же пало на кого-то из них. В итоге, младший сын был осужден за убийство на двадцать лет, хоть и нанял лучших адвокатов города. Его младший сын Густаф и правда был невиновен, хоть и никто ему не верил. Гарри всегда знал правду… Алмазы у него появились именно в день убийства старика Кэнтберри. А из комнаты пропала странная колба с непонятным порошком. Только два человека знало о невиновности Густафа Кэнтберри. • — Какая сегодня погода? Хорошо спалось? — первым делом поинтересовался Гарри. Он как и предыдущие дни покорно лежал на операционном столе в ожидании Реддла. Его привозили туда за час до появления самого Тома. — А что, хочешь на свежий воздух? — Незаметно для парня Реддл позволил себе улыбнуться. На мгновение. — Значит, спал ты хорошо, раз такое предлагаешь. — После того, как убиваешь кого-то, всегда спишь лучше. Тебе ли не знать, Гарри. На каждого человека, которого доставляли в центральный морг, было досье. Гарри не был исключением, и все секреты около недели хранились на полках в хранилище. Чаще всего, выбрасывали их после смерти жертвы, либо же хранили ещё около месяца, а затем утилизировали все разом перед прибытием новых тел. — О чём ты? — Гарри осмотрелся по сторонам. Сегодня он снова был один, и, по-видимому, Том более никого не ждал. — Четыре года назад тебя подозревали в убийстве. Улик не хватило, верно? — Д-да, — неуверенно ответил Поттер. — Это было не первое твоё убийство, не так ли? В ответ не последовало ни единого звука. Том лишь усмехнулся и схватил пальцами штопор с рукояткой. На первый взгляд он ничем не отличался от любых других штопоров, разве что размером — он был в три раза больше стандартного. Стопы, пятки и щиколотки ещё не были тронуты Реддлом. Там красовалась лишь старая, запекшаяся кровь, стекающая из других частей тела. Сегодня же Том решил позабавиться и с его ногами. Он приставил штопор к пятке, касаясь остриём затвердевшей кожи, и надавил. Его стопы были в ужасном состоянии — белые, отшелущивающиеся участки мертвой кожи, грубые участки кожи, похожие на камень и грязь. Все это могло бы вызвать рвоту у любого человека, но не у Тома. Это было сущим пустяком для его глаз. — Скольких ты убил, Гарри? — он прокрутил механизм пальцами левой руки и ещё сильнее вдавил лезвие штопора в ногу. Оно проткнуло кожу и вошло в его плоть на несколько сантиметров. Поттер даже не вздрогнул, только приглушенно охнул. Затем последовало ещё одно движение пальцами, и ещё, и затем ещё. Он делал так до долго, пока не увидел торчащим из его ноги лишь основание с рукояткой — само лезвие уже все было внутри. Его нога немного дрожала, а кровь тоненькими струйками просачивалась сквозь железо и стекала вниз по стопе. — Остановишься, если скажу? — Нет, — он резко выдернул штопор. В этот момент из уст Поттера вырвался громкий стон, а затем последовал визг и крики. Из его ноги фонтанировала кровь, затапливая собой идеальный пол. Он разорвал его стопу, превратив её в тоже мясо, что у него и на торсе. Жуткая боль врезалась в голову и сбивала все мысли, которые до этого Гарри так отчаянно пытался собрать воедино. Да, ему было больно. Жутко больно, но ещё больнее оттого, что раны ему наносил Том. — Двадцать два процента… — С досадой осознал Реддл и отложил в сторону очередной инструмент. — А я всё ещё жив… — прохрипел сквозь боль брюнет. — Осталось совсем немного. Он внезапно посмотрел на самого парня, а не на датчик в его голове. Он часто видел такой взгляд, он отлично передавал боль и отчаяние. Но впервые так на него смотрел этот парень. Неужели он ошибся и он всего лишь один из многих? — Не смотри ты так. Я просто разочарован, — прошептал Гарри и постарался улыбнуться правым уголком рта. Оба понимали, что завтра будет их последняя встреча. Конечно, она могла бы настать сегодня, ведь у них впереди ещё было полдня, но ведь Том не посмеет его так быстро отпустить? Он снова нарушит свои правила и позволит ему в очередной раз переступить порог камеры. Хотя, теперь скорее уже переползти.

Он слишком похож, правда? На того тебя, прошлого. Он также любит убивать, а затем режет себя. Терпит боль, стараясь её контролировать. Считает сколько плиток на стене. Ломает себе пальцы, когда переживает, и прокусывает губу. Не любит улыбаться и верит, что вытерпит все до последней капли. А главное знает, что есть те, кто не имеет права на жизнь. И с радостью лишает их этой привилегии.