Another side of the darkness

***

Глаза Томаса были закрыты, а рука, как прежде, сжимала чужую кисть. Было теплее обычного, а небольшая кровать впервые приносила столько приятных эмоций недостатком своих размеров. Ньют почти всю ночь не мог уснуть. Ему отчего-то казалось, что вот-вот появится какая-то страшная незримая сила, которая взмахом костлявой руки отнимет всё это. Его жизнь, признаться, не сахар, но она была ему дорога. Поэтому хотелось смотреть ещё немного на эти голые стены, белёсый потолок, подобие стола, зелёную обложку книги. На Томаса. Было немного грустно оттого, что так мало сказано и сделано, а теперь есть риск, что возможности больше не представится. Будущее продолжает нестись экспрессом точно по расписанию, а стоп-кран уже давно сорван каким-то безумцем. Остается лишь наблюдать, как набирается скорость, а некогда далёкая пропасть неизбежности стремительно приближается. Поэтому Ньют смотрел и приказывал памяти выполнять своё главное предназначение – запоминать. Страх уже куда-то ушёл, но тревога продолжала колотить изнутри, точно второе сердце. Ньют изучал черты, которые, казалось бы, уже давно изучены, и поражался, находя всё больше нового. Тёмные островки родинок можно было соединить между собой, получая причудливые фигуры. Мерное дыхание отзывалось лёгким прикосновением на щеке, обдавая то легкой прохладой, то пылом. Будить Томаса не позволяла совесть, и где-то внутри он всё ещё наполнял память до краёв этой картиной. В этом мире слишком многие вещи зыбки, и разрушить их способно даже касание пальцем. И Ньюту хотелось верить, что всё же сохранилось нечто стойкое и вечное. Юноша глубоко вдохнул и почему-то почувствовал запах весны. Какой-то апрельской первозданности, и стало казаться, что он всё же потихоньку сходит с ума. Ощущение реальности давно покинуло эту комнату, и Ньют не мог быть до конца уверен, что Томас единственный из них двоих, кто сейчас предавался снам. Аромат опьянял и давил на веки. Быть может, сонная нега прокралась бы в голову иммуна, если бы позвонки не ощутили прикосновение, отдавшееся по всему телу звоном и электричеством. Томная дрожь повязала тело. Сфокусировавшись, Ньют увидел дугу улыбки и приоткрытые глаза. Томас чуть повернулся, выставив напоказ лёгкую припухлость щеки, которую он благополучно отлежал этой ночью. — Который час? – шёпотом произнёс Томас, будто боясь разбудить кого-то ещё. — А это имеет значение? – почему-то также шёпотом произнёс Ньют. — Нам нельзя опаздывать. Кому-то крепко влетит, – Томас противоречил себе, говоря о переживаниях насчёт пунктуальности, при этом даже не собираясь подниматься. — Они бы не дали нам и лишней минуты, так что не о чем волноваться. Конечно, волновать было о чём. Да ещё как. Но пока это спокойствие окутывало пуховым одеялом пространство, ещё была возможность немного отдохнуть. Отдохнуть от конца света. Забыть о том, что творится снаружи и, наконец, основательно подумать о том, что царит внутри. Но жизнь не делает таких больших подарков, и всё хорошее когда-нибудь заканчивается. В основном, даже раньше, чем ты осознаёшь собственное счастье. Хотя, казалось бы, что может быть проще: ты или счастлив или нет. Отчего же мы извечно ищем третий вариант. Томас лениво зевнул, слегка вытягиваясь на маленькой кроватке. Подогнутые в коленях ноги наконец-то смогли распрямиться, и ощутилось приятное покалывание. Перед глазами расплывались тёмные круги, а когда они исчезли, лицо Ньюта сделалось отчего-то ещё более исхудалым. Он молча смотрел на Томаса, и ничем не выдавал своих истинных мыслей. Это, пожалуй, можно назвать талантом. Жертвенность по капле поступала в кровь через резиновые трубки, и организм Томаса, а может, лишь совесть, уже не хотел принимать раскалённую жидкость. Ньют словно мысли прочитал, одарив юношу укорительным взглядом. Ему совершенно не нравилось чувствовать себя особенным для Томасом в этом аспекте, в том, где он, по сути, безучастен, ведь не иммун обрёл спасительный код в своих жилах,а так распорядился кто-то другой. И парень уже давно перестал считать себя жертвой обстоятельств, хорошенько обдумав, он пришёл к выводу, что поступает правильно и даже хорошо, что в этом адском бульоне варится именно он. — Не смотри на меня так, – проговорил Ньют, поведя уголком губ. — Как? – удивился Томас. — Будто на мальчишку, у которого украл машинку. Красную, с кузовом и самую любимую. — А я вовсе и не так смотрю, – по-детски, в тон ситуации, насупился Томас. — И как же тогда? – усмехнулся Ньют, вскидывая брови и чуть приподнимаясь на локтях, чтобы посмотреть в эти бесстыжие глаза, обладатель которых совершенно не умеет врать. — Как на мальчишку, у которого украл первый поцелуй, – Томас победно хмыкнул. — А с чего это такая уверенность? – ещё более надменно произнёс иммун. — А разве нет? – растерялся Томас, чуть нахмурившись. — Да, – сдался Ньют, – но это чтобы ты здесь нос не задирал. Томас закатил глаза, ощущая какую-то облегчённость, расползающуюся в животе. Он смотрел на задорные искры, плясавшие в темно-ореховых радужках, и в груди переполнилась ментальная чаша.

***

— Чёрт, я чертовски глуп… – не успел начать Томас, как его уже бестактно перебили: — Полнейший придурок. Кто же спорит? — Смотри, как бы я тебе слабительное не подсунул в следующий раз, – Ньют рассмеялся, нарочно отгораживаясь ладонями, точно сможет этим себя обезопасить. — Я и правда смотрю на тебя совершенно иначе, просто, потому что, – он запнулся, — знаю, прозвучит глупо… особенно сейчас. Но время идёт и его, как ни крути, остаётся всё меньше и меньше. Поэтому я не могу позволить себе продолжать впустую прожигать этот, увы, очень быстро исчерпываемый ресурс. Я понимаю, что любовь, возможно, – лишь иллюзия или пара химических реакций. Весь наш мир поглотит Солнце, а Солнце поглотит ещё большая звезда, и это неизбежно, а мы лишь пытаемся выиграть время… всё что нам и осталось. Но, несмотря на всё это, я люблю тебя. Может, завтра мы все исчезнем, распадёмся на миллионы атомов или того хуже: просто умрём. Но я люблю тебя. — Томми, – Ньют смотрел, как завороженный, а сухие губы нелепо шептали лишь одно имя. Внутри переплеталось множество алых ниточек, завязываясь в крепкий узел. Что-то уверенно металось между ними, как шаровая молния, не нашедшая покоя. Ньют ощутил, как его кисть сжали крепче. Кажется, ещё немного и можно попрощаться с целостностью костей. Он распахнул глаза, но увидел перед собой совершенно чужого человека. Рука была надежно сжата в капкане чужих пальцев, превращая некогда тёплый жест в отвратительный и жгучий. Глаза Томаса были не то чтобы не живыми, скорее какими-то поддельными и пустыми. Будто кто-то подсунул Ньюту подделку или манекен. И всё же иммун видел прежнего Томаса, ведь в остальном ничего не подлежало никаким метаморфозам, поэтому чувство страха не спешило рушить возведённые спокойствием баррикады. Лишь инстинктивная настороженность и тревога мельком пробежали в неприятных мурашках. Ньют чувствовал вибрации, исходящие от кровати и создаваемые Томасом, тело которого изредка содрогалось. Пугающе неожиданные вздрагивания были схожи с эффектом от удара электрошоком. Рука по-прежнему была, буквально, скомкана грубой хваткой, а вокруг стало как-то холоднее, словно кто-то подкрутил ручку термостата. До Ньюта доносились хриплые выдохи, неестественно идущие как бы из самого нутра и отнюдь не похожие на простуду. Дыхание Томаса учащалось, а из груди будто доносилось устрашающее рокотание. Губы юноши без устали и беспрерывно шевелились. Создавалось ощущение, что Томас пытается о чём-то поведать, но голос его отняли неведомые силы. Вскоре стал слышаться отчётливый шёпот. Ньют лежал неподвижно, боясь любым жестом запустить страшный разрушительный механизм. Через минуту все звуки прекратились. Стало не то чтобы тихо, скорее совершенно пусто. Будто никогда и не существовало шорохов и голосов. Это немного давило на виски Ньюта, и, казалось, что голова пухнет. Молчание и бездействие словно пытались превратить иммуна в огромную отбивную. Ньют попытался прислушаться, быть может, звуки просто нарочно скрываются от его ушей, но попытки лишь увеличили вес, который странным образом лёг на его плечи. Томас совершенно не успокаивал. Вернее, именно он и беспокоил. Хотелось бы верить, что это глупый розыгрыш, после которого Томас рискует отхватить нехилую затрещину. Но отчего-то парень не спешил обрадовать Ньюта громким воплем: «Купился?» Кромешную звуковую тьму нарушил скрип кровати, оттого, что Томас, не говоря всё ещё ни слова, сел. Ещё мгновение спустя он поднялся на ноги и сделал пару шагов к стене. Томас стоял спиной, отбрасывая размытую тень, а лампочка, как нарочно, рябила и неприятно потрескивала. Однако теперь Ньют хотя бы был уверен, что с его слухом всё вновь в полном порядке. Томас продолжал стоять, словно на светлой стене вдруг увидел какие-то символы, но она по-прежнему была всё той же светлой стеной. Как минимум, Ньют надеялся на то, что хотя бы зрение не даёт сбоев. Бездействие оказалось намного тяжелее, поэтому иммун поспешно поднялся, последовав примеру Томаса. Он с трудом передвигал непослушные ноги. От того ли, что тревожное чувство кандалами влачилось за ним, или просто организм ещё не желал покидать уютной постели? Сейчас точно не лучшее время для этих размышлений. В любом случае теперь от Томаса его отделяло расстояние вытянутой руки. Тело юноши вновь дрогнуло, как будто какой-то безумный кукловод дёрнул за ниточки. От этого Ньют непроизвольно отпрянул. — Томми? – робко произнёс парень, ощущая покалывания под кожей, причина которых была ему не ясна. Они почти сразу прекратились, но сделали своё дело: навеяли ещё больше паники, которой Ньют изо всех своих сил старался не поддаваться. — Ты спасёшь меня, Ньют? Спасёшь ведь? – послышалось со стороны Томаса. Тихий и какой-то судорожный шёпот, словно эхо, гулял по комнате. Отголоски фраз слышались то в одном углу, то в противоположном. — Что? – растерянно переспросил Ньют, оправданно теряя некую нить, которая и связывала всё происходящее. Непонимание уже переполняло до краёв и вот-вот спешило разлиться мутной лужей. — Ты должен спасти меня, – Томас резко обернулся, и Ньют смог различить на его потемневшем лице подобие улыбки. Только отчего-то теперь она вселяла недоверие и оттенки страха. — Ведь так поступают те, кто любит. А ты ведь любишь меня, – слова звучали до тошноты омерзительно, с какими-то нотами хриплого сумасшествия. — От чего мне спасать тебя? Ты явно не в порядке, Томас, – сглотнув, ответил иммун. Он с подозрением прищурил глаза, почувствовав внутри первозданный инстинкт самосохранения, готовящий его в любой момент нанести удар или предпринять попытку побега. — Моя тёмная сторона, Ньют. Она тебе нравится? – он походил на какого-то психопата или маньяка. Голос Томаса истошно скрипел, будто это вовсе и не он говорит, но всё же изредка проскакивал знакомый тон. — А вот ты ей нравишься. Ты боишься смерти, Ньют? Боишься ведь, верно? Все мы боимся смерти. Но, знаешь… Томас замолчал, переводя лихорадочно мечущиеся глаза куда-то в сторону. В голове Ньюта была полная разруха, теперь он запутался основательно и вряд ли в скором времени смог бы найти выход. — Но, знаешь, – продолжил Томас, — страхи нужно преодолевать. С этими словами юноша двинулся на Ньюта, уверенно и резко, как отлаженный механизм. Иммун обескураженно попятился назад, но споткнувшись обо что-то, быть может, даже о собственную ногу, приземлился на пол. Кое-как парень продолжил отстраняться, надеясь, что расстояния до ближайшего тупика хватит для того, чтобы весь этот кошмар сошёл на нет. Но кошмар вовсе и не спешил заканчиваться. Скорее наоборот, в следующую секунду он достиг своего апогея. Томас, как дикий зверь, кинулся к Ньюту, а его пальцы обхватили тонкую шею. Вжимая горло в стену, Томас всё твердил что-то о страхах, но разобрать было почти невозможно, будто он вот-вот захлебнётся в собственной вязкой слюне. Ньют тщетно цеплялся за руку, оплетённую вспухшими венами, старался избавиться от сдавившей кадык ладони. В глазах постепенно мутнело, а глаза напротив были украшены красными линиями капилляров. И, казалось, в них можно было увидеть жестокое наслаждение и удовлетворение. — Только так я смогу очиститься, понимаешь? Ты должен понимать. Тебе больно? – Томас спрашивал не из-за беспокойства, а скорее, чтобы просто убедиться, что всё делает правильно. — Если тебе больно, значит, ты всё ещё живой. Каково это быть живым, Ньют? Расскажи мне.

***

Томас смотрел на худощавое тело, которое временами охватывали приступы дрожи. По спине расползались теперь более чётко выраженные паутины вен. Каждая новая судорога или скомканный и будто приглушённый стон заставляли Томаса сильнее прикусывать нижнюю губу, отчего отчётливее ощущался медный привкус. Хмуря брови, юноша всё чаще выжидающе поглядывал на Аву Пейдж, на что та лишь кивала, давая понять, что конец уже близок. Дженсон кровожадно смотрел на прозрачную колбу, по капле наполняемую мутно-голубой жидкостью. Иногда Ньют вскрикивал, и было видно, как жилы на его шее напрягаются, но секунду спустя, тело вновь расслаблялось. Казалось, что это конец его испытаний. Но они продолжались. Иммуна держали дольше всех, с кем работал Томас, и было видно, что испытуемый на пределе. Силы, точно влага в пустыне, всё быстрее испарялись. Томас знал, что скоро время, проведённое в симуляторе, превысит допустимые нормы, и Пейдж знала это не хуже. Тем не менее, потенциальное лекарство заполняло сосуд, а лаборанты снимали показания. Томаса страшила мысль, что он может увидеть, как на светлом лице, которое не переставало отображать негативные эмоции Ньюта, блеснёт влажная слеза. Парень нервно стучал ногой по кафелю, но никто будто не замечал его тревоги. Люди просто выполняли свою работу. Минуты тянулись, казалось, целую вечность, и Ньют ощущал это в полной мере. Томас не знал, что именно аппарат воспроизводит в сознании иммуна, но было очевидно, что и врагу не пожелаешь этих реальных кошмаров. Юноша вспоминал Терезу, её слабую, всякий раз тянущуюся к нему руку, как только симулятор отсоединяли, и по телу невольно пробегали мурашки. И сейчас на месте хрупкой девушки Ньют, хоть и более крепкий, но по-прежнему лишь беззащитный подросток, у которого забрали всё. Будто люди ПОРОКа мстили Солнцу за этот катаклизм. Но раз уж самой звезде они вреда не причинят, так можно отыграться на более слабых. Один раз решив, Томас уже сотню раз пожалел. Он чувствовал свою непосредственную вину, но не мог, просто не мог, что-то изменить. Если не он, так любой другой сотрудник привёл бы Ньюта к злосчастному, пронизанному электричеством креслу. А ведь раньше подобное было смертной казнью. Но если смотреть правде в глаза и забыть обо всех «если», то именно Томас, буквально, вынес этот приговор для иммуна. Конечно, мог и кто угодно. Но всё же это сделал именно Томас. — Остановите, вы знаете правила, – решительно произнёс юноша, хотя знал, что все здесь видят лишь мольбы. — Я предупреждал вас, – злорадничал Дженсон. — А ты, сопляк, перестань уже путаться под ногами. Старания Дженсона задеть Томаса были напрасны. Сейчас на эти колкости ему было совершенно наплевать. Он обращался лишь к Пейдж, которая всё ещё сохранила здравый ум и какое-никакое милосердие. — Продолжите завтра. Он истощён, взгляните, – он указал на Ньюта, на коже которого вновь выступил холодный пот. Его губы покрылись белёсыми трещинами и были чуть приоткрыты. На руках проявлялись синеватые отметины от присоединённых, тянущихся вверх проводов. — Ты прав, – устало выдохнула женщина, массируя переносицу, — нам стоит более бережно с ним обращаться. На сегодня закончим, уберите оборудование, пожалуйста. Томас прикрыл веки, на секунду усомнившись, что это, наконец, закончилось. Хотя бы на сегодня. Слова Авы как-то неприятно резанули, будто она действительно прекратила испытание, лишь чтобы сохранить ему жизнь и продолжить мучения чуть позже. Да и разве не каждый из подростков в центре заслуживает заботливого обращения, которого их лишили, забрав из домов добровольно или силой. Грудь Ньюта стала вздыматься почти равномерно к моменту, когда последние крепы убрали. Он всё ещё не открывал глаз, не реагируя на все попытки внешнего раздражения. Однако все показания были в норме. Почти вся команда учёных ушла, а Дженсон ошивался неподалеку, активно дискутируя с тем, кто шёл вдоль коридора. Томас стоял над телом Ньюта. — С ним всё будет в порядке, Томас. Он сильный, ты знаешь, сильнее остальных здесь. Сильнее каждого из нас, дай ему время, – говорила Ава Пейдж, положив тёплую ладонь на напряжённое плечо Томаса. — Как долго мы будем проводить испытания? — Зависит от результатов, но я сделаю всё возможное, чтобы уменьшить их количество, – женщина говорила тихо, но её голос звучал уверено, и почти заставлял Томаса верить в лучшее. Парень сжимал ладонь иммуна, мысленно умоляя его шелохнуться. Ава с позволения Томаса удалилась, увлекая за собой и Дженсона, который презрительно сверкнул взглядом и явно не хотел оставлять их наедине. Юноша попросил не приглашать охрану, пообещав самостоятельно довести Ньюта до его комнаты. Гладя синие дороги вен на тыльной стороне ладони, Томас не сводил глаз с измождённого лица. Губы юноши изредка и неощутимо шептали «прости». Но даже если Ньют простит, то Томас сам себя будет изводить ещё не одну бессонную ночь. Веки, обрамлённые густыми пудровыми ресницами, несколько раз колыхнулись, затем распахнулись и, усмирённые яркой лампой, сожмурились, прорисовывая тонкие морщины. Он тут же попытался приподняться, но чуть вспотевшая ладонь Томаса надавила на плечо, препятствуя движению. Иммун ощутил сильное головокружение, а желудок скрутило в спазме, призывающем извлечь наружу неплотный завтрак. Томас приложил руку к тёплому, но не обжигающему лбу Ньюта и громко выдохнул. — Извини, – полушёпот опалил слух Томаса, отчего он широко распахнул глаза, а чувство вины набухло, как губка, впитавшая, видимо, целое море. — Ты в своём уме? За что? За что тебе передо мной извиняться? Это я долж... – он не успел закончить фразу. — Я заставил тебя волноваться. Долго я здесь торчу? – Ньют говорил тихо и хрипло. Было видно, что во рту у него пересохло, а уголки губ слегка побелели и, скорее всего, неприятно пощипывали. — В общей сумме: около четырёх часов. — И ты всё время был тут? — А как иначе? – Томас попытался выдавить улыбку, но выходило не очень. — Отведи меня в комнату, – Ньют не смотрел на Томаса, заставляя волнение внутри последнего раскачивать корабль облегчения. — Будет лучше, если ты немного полежишь, – виновато произнёс Томас. Как же отвратительно печёт внутри, когда отказываешь тому, кто пошёл ради тебя на всё это. — Отведи меня в комнату, – громче повторил Ньют, и будто бы рассерженность пульсировала в его голосе. — Пожалуйста, Томас, – спокойнее продолжил иммун, поднимаясь с кресла и свешивая ноги. Томас молча кивнул, понимая, что спорить будет просто бесполезно, да и совесть свою в карман не уберёшь для такого. Ньют соскользнул с гладкого сиденья, и ноги его слабо подкосились, но он удержался, опираясь на подлокотник. — Идём, – проговорил Ньют, почувствовав, что головокружение немного отступило, и теперь он отчётливо видел собственные ступни и кафель под ними. Обвивая крупные плечи Томаса ослабевшей конечностью и ощущая крепкую руку, поддерживающую и не дающую упасть, он неспешно начал движение. Коридоры медленно уплывали вдаль, а в ушах ещё слегка звенело, но это всё мелочи. Томас чувствовал, что Ньют старается двигаться увереннее и стыдится своей несамостоятельности и в некотором роде немощи, но позволить тому на карачках ползти к комнате он, разумеется, не мог. Поэтому лишь всем своим видом давал понять, что ничего такого в этом нет. Юноша отчетливо видел какое-то напряжение, словно Ньют засел в собственных мыслях и боялся поделиться ими. С другой стороны ожидать иного просто глупо, после симулятора некоторые играли в молчанку неделю. Правда, после этого с катушек слетали. И этот факт совершенно не утешал. Ньют хорошо держался и, честно говоря, Томас не рассчитывал, что иммун найдёт силы идти. Но, как и говорила Пейдж: он сильный. И Томасу никакие доказательства для этого не нужны, он всё видит своими глазами с самого первого дня. Шагнув в тёмную каморку, Томас свободной рукой с третьего раза нащупал выключатель. Щелчок – и пространство заполнилось желтовато-белым, слабым светом, который излучала не особо мощная лампочка. Ньют повернулся в сторону одной из четырёх невзрачных стен и безмолвно всматривался в трещинки на её поверхности. Через пару секунд Томас явственно ощутил, как тело под его рукой дрогнуло, будто иммуна отчего-то перекосило. Или электрические импульсы всё ещё чудились измученному созданию. Ньют сел на кровать. Прикрытые веки не давали возможности прочитать хоть что-нибудь в потускневших глазах. Томас не решался задавать вопросы, особенно те, которые касались непосредственно основной темы лекарства. Список типичных вопросов о состоянии, ответ на которые никак не влияет на что-либо. И на этом всё. Юноша сидел рядом, пока черви вины проедали дыры в его совести. Если теперь он навеки станет подобием лицемерного палача в глазах Ньюта, то понять это будет довольно легко. К сожалению, Томас не мог придумать ничего, что могло бы действительно загладить хотя бы треть тех буераков, которые он собственноручно наворотил. Лишь одно могло позволить всё исправить, но это исключено. Дело даже не в риске или трудной осуществимости, а в том, что внутри давно был заложен механизм, исключающий любые попытки поступить так, как не желает ПОРОК. «Всё человечество не сможет тебе простить этого». Так говорила Ава, так говорил Дженсон, об этом толковали врачи с верхних этажей, это твердили лаборанты. Но почему никто не задумывался, а сможет ли сам человек простить себя? Смогут ли причастные к эксперименту подростки простить его? «Всё человечество» гроша не будет стоить, если потерять тех, кто был тебе многим дороже. Томас не понимал, почему жизнь ведёт его таким путём, на котором он обязательно должен прощаться с близкими, друзьями, любимыми. Зато понимал, что теперь ни чем не отличается от крошащих судьбы людей, вроде Дженсона. — Не заставляй меня больше, – тихо произнёс Ньют, вторгаясь в поток несущихся мыслей Томаса. Его голос граничил с шёпотом и отдавал каким-то медным отблеском. — Слышишь меня? Ты слышишь? Не заставляй меня, прошу. Томас поднял голову и встретился с глазами Ньюта. Они чуть блестели, и казалось, вот-вот прольются солью на щёки. И всё же за полупрозрачной пеленой оставались те же пронзительно-яркие карие глаза, которые могли ловко загипнотизировать своей красотой жертву, если только их обладатель пожелает этого. Сейчас в них ещё теплился крохотный уголёк, чудом не потушенный слёзным веществом и жестокостью, царившей всюду и порой вытесняющей кислород. И видимо, Ньют избрал именно Томаса как человека, в чьих руках судьба чёрного, пачкающего руки камушка. Растоптать или разжечь новое пламя. — Ты же… ты же просто не можешь представить, что это такое. Ты стоишь, будто за стеной, тебе не увидеть. Томас, ты знаешь лишь то, что тебе позволили знать, лишь общие понятия, – Ньют говорил заметно громче. Он, действительно, несмотря ни на что, видел в Томасе того, кто сможет его огородить, кто хотя бы предпримет попытки. — А я почувствовал это на своей шкуре, ясно?! Несколько раз я говорил себе: «Это всё нереально, Ньют. Всего лишь выдумка». Но это не срабатывало, как если бы речь шла о простом ночном кошмаре. Тебе снились кошмары? – Томас кивнул. — Так вот это в сотни сотен раз хуже. Стоило мне только ощутить лживость происходящего – эта адская машина будто прибавляла мощность. Я ощущал всё втрое острее. Будто кто-то запер меня в коробке, из которой нет выхода. Более того, ты даже не видишь её стен. Даже понятия не имеешь, где спряталась эта чёртова дверь. Томас, мою мать разрывали на куски раз за разом на моих глазах. Мой отец обезумел. Ошизел, понимаешь? Пытался пробить головой стену. Он стучался и стучался об неё, и этот звук был единственным, что я мог слышать, запах крови – всё, что я ощущал. — Они проникли в мои мозги и воспользовались каждым моим страхом, каждой трещинкой в моем самообладании. Эти люди… Им плевать на всё, они строят из себя спасителей мира, чистых, непорочных, но сами давно прогнили насквозь. У них нет ни капли морали, всё это, видимо, стёрли из их программы. Я видел людей, которые убивают, видел и тех, кто даже получал от этого удовольствие. Но в ПОРОКе не такие, нет. Им просто плевать на меня, на тебя и, я уверен, им плевать и на весь мир, а спасают они только себя, – он тяжело дышал, отчего слова иногда разрывались на несколько слогов. Порой он заикался и с усилием произносил фразу. Щёки Ньюта пылали, а в глазах всё тусклее горел уголек. Казалось, он вот-вот затухнет и юноша продрогнет изнутри, да так, что отогреть его может и не получиться. Томас испытывал невероятную жалость. И это совсем неудивительно. Удивительно то, что Ньют позволил ему это почувствовать. Тот Ньют, который не разу не дрогнул перед испытаниями, тот Ньют, что был уверен в завтрашнем дне больше, чем сам Томас, тот Ньют, что после смерти родителей и не самой тёплой поездки до здания ПОРОКа, мог с лёгкостью утереть нос своей непоколебимостью любому. Он был всё тем же, но что-то переменилось. Теперь он сидел тут, смотрел своими стеклянными глазами, и каждое его слово было пропитано безнадёгой и страхом. ПОРОК сломал его. Воспользовался немногочисленными червоточинами и надавил на них посильнее. А Томас лишь понимал, что сидит на стуле, куда его много лет назад усадили сотрудники организации, и даже не предпринимает попыток подняться, словно приклеенный. Он сидит и смотрит, как самого родного человека, из всех оставшихся на умирающей планете, доводят до безумия. — Ты был там. — Что? – Томас переспросил, хоть и понимал о чём речь. Может, верил, что в коем-то веке его догадки будут неверны. — Ты был там! Ты был там! Ты… Они и тебя приплели во всё это дерьмо. Будто хотят, чтобы я тебя ненавидел, – Ньют обхватил обеими ладонями лицо Томаса, чуть шероховатое от растущей щетины. Его руки были сухими и холодными. Чувствовалась каждая неровность линий. — Я не хочу ненавидеть тебя, слышишь? Я не хочу. Ты всё, что у меня осталось, а теперь ПОРОК и это хочет отнять. Неужели, чтобы получить это чёртово лекарство, нужно забрать у нас всё, всё до последнего? Я не понимаю, ты всегда говорил, что я не понимаю. Кажется, сейчас самое время объяснить мне, Томас, – он крепче сжал его скулы. Ощущалась дрожь, гуляющая по его телу, которую больше не удавалось скрывать. Большие пальцы вырисовывали круглые узоры на щеках Томаса. — Тогда, в тот первый день нашей встречи, Тереза звала тебя. Но ты даже не шевельнулся. Со мной будет также? Ты просто будешь смотреть, ведя на казнь ещё одного такого же, как я? Объясни мне, чего я так упорно не понимаю! Почему все вокруг решили, что всё это… всё это… – он явно не мог подобрать слова, — нормально?! — Когда нет иного выхода, цель оправдывает любые средства, – ответил Томас, смотря вниз. Больше не было сил вынести вьюгу в ранее горевших радужках. Он не мог поверить, что его губы произнесли именно это. Выходит, никакая не судьба является виной его одиночеству, а он сам. Он сам теряет друзей. — Не говори так. Ты говоришь, как все эти люди! Не смей говорить так. Ты не похож на них. Как минимум, я так считал. И считаю, – поправил сам себя Ньют. — Не дай им окончательно меня уничтожить. Я был готов пойти на смерть, ради этого вашего лекарства от смерти. Но то, что было там… я не смогу снова. Я чувствую, что не смогу. Помоги мне, Томми. Помоги мне, или убей. — Ну, подумай сам, что я вообще могу сделать? Подойти и сказать: «Хей, а давайте-ка мы просто так добровольно отпустим наш возможно последний и единственный шанс на спасение»? Мне кажется, это не особо сработает. Ты сам всё прекрасно понимаешь. Просто тебе, как и всем нам, нужна надежда. Я помогу тебе. Помогу, слышишь? Но как?! Что мне сделать? – всё сожаление куда-то подевалось, попряталось во внутренние трещинки, и Томас почему-то распалялся всё больше, будто Ньют сказал нечто горячо обидное или вовсе виноват во всём творившемся в этих стенах. — Хоть что-нибудь, – его руки соскользнули и чуть прихлопнули по коленкам, будто вся жизненная сила ушла на речь, которая подействовала не так, как рассчитывал Ньют, — сделай хоть что-то. Так и будешь тихо смотреть в сторонке? Я уверен, что ты знаешь что делать, Томми. Ты ведь не оставишь меня одного, твоя совесть не позволит тебе. Осталось лишь сделать правильный выбор, – Ньют поджал губы, покрытые тонкой сухой корочкой. — Ладно, – выдохнув, ответил Томас, не имея ни малейшего понятия, как быть. — Сделаю всё, что в моих силах, – он встал и, сложив руки за спиной, сделал пару шагов к дальней стене, точно раздумывал над нужным содержанием следующих фраз. — Ньют, вчера я взглянул в окно, высота здания позволяла видеть то, что творится за пределами стен. Я видел сотни людей, которые рвутся в стены нашей ловушки, думая, что на этом все беды закончатся. Но это не так. Вирус всё сильнее, комендантский час всё раньше, осложнения всё болезненнее, заражённых всё больше. Всё растёт в геометрической прогрессии, а ты… ты можешь всё изменить, понимаешь? Мы нашли друг друга, нам больше нечего терять. А вот планета может навсегда потерять человечество. Может, её это и не огорчит, но это я к тому, что если всё получится, то ты же будешь героем. — А я в герои и не метил, – зевая, ответил Ньют, уже прогревший продрогшую без человеческого тепла простыню. — Прости, я что-то совсем вымотан, теряю форму, – сонно улыбнулся иммун, будто ничего и не было. Будто Томас торжественно поклялся вытянуть его из этого водоворота боли даже до того, как Ньют успел открыть рот. Но на самом-то деле, неоднозначный ответ юноши вряд ли кого-то мог удовлетворить, особенно если речь шла о цене собственной жизни. Ньюту же было этого предостаточно, неужели он настолько в него верил. — Ты меня слушал вообще? – выдохнул Томас, покачав головой. — Не-а, – честно признался Ньют. Он всё ещё не отпускал с лица улыбку, которая чуть расплывалась от примятой подушкой щеки. Томас ещё некоторое время постоял рядом с кроватью, не хлопать дверью, вышел. Идя мимо мелькающих серых дверей, отличавшихся лишь номером или надписью, Томас прислушивался к тишине. Правда, в один момент её нарушил приглушённый голос. Идя к звуку, юноша различал уже два разных тембра, неспешно обсуждавших что-то за ближайшим углом. — Да я слышал это уже сотни раз. Дай мне чуть больше конкретики, – слегка раздражённо говорил некто низким чуть хриплым голосом. Кажется, это был Дженсон. Уж его Томас точно не спутает ни с одним человеком на свете, даже под воздействием вируса. — Похоже, мы нашли то, что искали, – спокойно отвечала женщина, вероятно, Ава. — Так в чём тогда дело? Разве, мы не этого добивались? — Мы не можем вечно его истязать, – говорила Пейдж. — Будем брать столько, сколько сможем выжать, – по телу Томаса прошла волна отвращения. — Мы не можем… – в голосе Авы Пейдж послышалось что-то схожее с отрешённостью и нерешительностью. — Ещё как можем. И будем. Не глупи, одного придурковатого мальца нам будет достаточно, – он усмехнулся, явно намекая на личность Томаса.

* * *

Ньюта разбудили грубые холодные руки, пропахшие табачным дымом и химозным букетом. Открыв глаза, юноша подскочил, на уровне инстинктов ощущая опасность, которой несло даже больше, чем мерзотными сигаретами. — Пора спасать человечество, А5, – как-то с издёвкой и напыщенным самодовольством произнёс Дженсон, вглядываясь в светлое лицо Ньюта, с причудливым узором на щеке, которую он благополучно отлежал. Парень с подозрением смотрел слипающимися глазами на мужчину и стоящих позади двух охранников. Они источали угрозу. Хотя, в сущности, Ньют опасался далеко не двух людей в форме, а того, с какой целью они пришли. «Спасать человечество»! До чего же пафосно звучит, и, скорее всего, Дженсон именно на это и рассчитывал. Только вот Ньюту было далеко не до супергеройских фразочек. Постепенно он вернулся к жизни, когда единственной насущной проблемой становится возможность пережить этот день. И где же Томас? Наверное, вот прямо сейчас осуществляет какой-то там план по спасению сознания Ньюта. Но с каждым шагом верилось в это всё меньше. Мужчины в чёрной военной форме для чего-то держали его под руки, будто он пытался вырваться или это хотя бы имело смысл. Но зато ощущение загнанности росло, будто две гигантские змеи безжалостно обвили его предплечья и сжимали всё крепче, желая выдавить все оставшиеся соки. — Опаздываешь, салага, – недовольно произнёс Дженсон, завидев приближающегося из-за поворота Томаса. Юноша без интереса взглянул на мужчину, не отреагировав совершенно никак на это ненавидимое прозвище. К чёрту сейчас все эти детские игры в кошки-мышки. Жизнь уже далеко не похожа на игру, и всё, что осталось из прежнего – азарт. Сейчас Томас мог думать лишь о том, что разбивает чужие надежды, превращая этот белый коридор в коридор отчаяния. Будто парень намерено разбрасывает битые осколки под ноги идущего Ньюта. Он смотрел выжидающе, как домашний пёс на хозяина. Столько преданности и надежды, нечеловеческой веры и любви. И Томас не мог этого вынести. В его руках чья-то жизнь, более того, жизнь человека, которую он хотел бы сохранить больше всего, а он всё ещё медлит. Ищет оправдания самому себе, убеждает себя в чём-то, а затем сам же и отговаривает. Вся ночь прошла в душевных метаниях, а ясного ответа так и не было, будто его и не существовало. А Ньют по-прежнему смотрел. На него одного, словно никого иного не существовало. К этому моменту к их шествию присоединилась Ава, кивнув в знак приветствия. — У вас здесь всё в порядке? – для приличия и собственного спокойствия уточнила женщина, заботливо взглянув на Ньюта. Как на человека, а не на лабораторную крысу. — Да, лучше некуда, – как-то издевательски заверил Дженсон, всё ещё пытаясь ужалить подростков. — Нет, – тихо произнёс Томас, что расслышал, кажется, лишь Ньют, ведь глаза его по-новому вспыхнули, будто трескучие искры костра. — Что? – обеспокоенно переспросила Пейдж. Дженсон проигнорировал это заявление. — Нет, – повторил Томас, — не в порядке. Люди гибнут не из-за Вспышки, люди гибнут из-за нас! Разве вы не видите? – он обвёл рукой, словно здесь и сейчас творилась разруха и хаос. — Что ты такое говоришь, маленький ублюдок? – сквозь зубы прошипел Дженсон, будто не в силах разомкнуть челюсти. — Отпустите его. Достаточно страданий. Вы не думаете, что если бы лекарство было, то мы бы нашли его уже давно? — Томас, ты знаешь, что сейчас лжёшь. Ты лучше всех понимаешь, что сейчас мы, как никогда, близки, – строго, но как-то с сожалением отвечала Ава. Голос её лился мерной рекой, но в этот раз совершенно не успокаивал. — Подумай о тех, кто ждёт эту вакцину. Среди них тысячи детей. Тысячи. Ты избрал не лучшее время, чтобы наладить личную жизнь, Томас. Я не могу тебе позволить всё разрушить ради чувств. Ты должен меня понять, – женщина непоколебимо смотрела вперёд. Её ровная осанка добавляла внушительности. — Не слушай её! Помоги мне, Томас, – наконец, вмешался Ньют. Охрана была очень предусмотрительна, когда не позволила ему идти самостоятельно, ведь теперь парень отчаянно бился, но каждый рывок к свободе подавлялся суровой хваткой. — Мы найдём способ. Другой. Где не нужны будут чужие жертвы, – Ньют срывался на крик, и отголоски некоторое время эхом блуждали по коридору. — Они меня в овоща превратят, а затем на салат пустят, если хоть кто-то не вмешается! Прошу, пусть это будешь ты и прямо сейчас. Томас продолжал идти, боясь даже бросить короткий взгляд на Ньюта и столкнуться с молящими влажными глазами. Юноша пребывал в нерешительности, ещё не готовый бросить всё, ради одного человека, который на его месте не колебался ни минуты. Как жаль, что он не на его месте. Дженсон был напряжён и держал руку у кобуры, не сводя прищуренных глаз с Томаса. Словно наперёд прочитал его мысли и уже готов отразить любой его шаг. — Пожалуйста, Томми. Пожалуйста, – полушёпотом выговорил Ньют, спотыкаясь, плутая в собственных ногах. Было ощущение, что его больше истощили неоправданные ожидания или даже, можно сказать, предательство. Так уж вышло, что какой бы выбор не сделал Томас, он стал бы предателем. Слова Ньюта кипятком пролились на уши, и в душе стало темно и пусто, будто кто-то выбил лампочку. Иммун больше не произнёс ни слова, лишь слегка заметно шевелил губами, словно читал молитву. Хотя после всего того, что выпало на долю Земли и его собственную, вера в Бога уже и вовсе кажется комичной и неестественной. Ведь тот воображаемый милосердный добряк на облаке не допустил бы такого расклада событий. Но от реальности не убежать, а уж верить или нет – решает каждый сам. Вот уже замелькали очередные тени и белые халаты, суетящиеся и шныряющие туда-сюда, словно какие-то насекомые. Они подготавливали аппарат к очередной пытке. В другом крыле, вероятно, занимались тем же, создавалось ощущение, что здание ПОРОКа абсолютно симметрично. И где-то там, на другом конце коридора, идёт такой же угрюмый Томас. Как только Ньюта завели в эту комнату страхов, Ава взяла слово: — Ты неважно выглядишь, Томас. Тебе стоит пойти отдохнуть, – проговорила она это как-то необычно. Совершенно иначе, отлично от обычных ноток заботливых переживаний. — Спасибо, но это лишнее. Я не нуждаюсь в отдыхе, – сухо ответил Томас, не сводя глаз с податливого тела Ньюта, которое уже сидело на мучительном троне иллюзий. — Прости, но тебе правда лучше уйти, – Ава положила прохладную руку на его плечо, и Томас даже через двойной слой ткани прочувствовал лёд её прикосновения. — Я не вижу причин… – начал было юноша, как в разговор вмешался Дженсон: — Это был приказ, что не ясно? – не дождавшись ответа, он продолжил: — ну, вот и славно, что сегодня ты такой доходчивый! А теперь проваливай. — Может, ты перестанешь соваться не в своё дело? Думаешь, я не знаю, что по твоей вине его и сегодня упекли в этот Ад?! – Томас говорил, стискивая зубы всё сильнее. — А вот мне кажется, что вина именно твоя, дружище, – Дженсон сложил руки на груди, видя, что парень напротив крепче сжимал кулаки и в любой момент мог слететь с катушек. — Томас, – тихо, но раздражённо осекла его Пейдж, – тебе уже пора. Ещё некоторое время постояв, не совершая ни малейшего движения, Томас с большим трудом сбросил напряжение и направился прочь, нарочно задевая плечом Дженсона. В который раз парень клялся сам себе, что этот крысун ещё поплатится за все свои выходки. Томас не знал, чем руководствуется заместитель Авы, но он явно преследовал какие-то корыстные цели. В прочем, тут уж не ему осуждать Дженсона. Юноша не хотел больше думать о своих поступках, о своих решениях и об ответственном выборе, который он вроде и сделал верно, но отчего тогда внутри всё свербит? Отчего всё сжимается от одной мысли, что Дженсон прав, и Томас лишь жалкий эгоист, обрёкший близкого человека на страдания, чтобы избавить от них себя самого? Но, тем не менее, он ни на секунду не переставал размышлять, а совесть безустанно била под дых.

* * *

— Какого чёрта? – кричал Томас, только открыв дверь и игнорируя охрану, пытающуюся помешать ему высказать своё возмущение. — Пропустите, – произнесла Ава Пейдж, и мужчины в ту же секунду убрали руки и вышли прочь. — Какого чёрта? Я, конечно, понимаю, что вы вправе отстранить меня, не допустить до наблюдений, но какими нужно быть сволочами, чтобы не позволять мне его видеть? – внутри вскипала раскалённая лава, брызгая во все стороны и затапливая черепную коробку. С каждым днём контролировать себя становилось всё труднее, а если ещё и нарочно доводят до нервных шалостей, то это превращалось в невыполнимую миссию. — Прошу тебя, успокойся, Томас, – женщина прикрыла глаза, шумно выдохнув. — Я бы не стала этого делать, и ты прекрасно знаешь, что я не лгу тебе. — Тогда в чём дело? Почему ваши люди меня и на метр не подпускают?! – Томас всё ещё не пришел в себя, но ярость постепенно сходила, сменяясь на тревогу. — Дело в том, что Ньют сам попросил ограничить его от твоего присутствия. Если я буду отказывать даже в такой малости, не думаю, что это может закончиться чем-то хорошим. — Что? – не веря собственным ушам, негромко переспросил Томас. — Для всех будет лучше, если ты оставишь его на некоторое время. Мы не можем сейчас рисковать. Томас кивнул. Все мысли наконец-то покинули его голову, вот только легче не стало. Это решение, которое принял Ньют, совершенно выбило Томаса из и без того шаткой колеи. Он прекрасно понимал причину такого поступка, но где-то там, под разгоряченной кожей, обтягивающей скелет, что-то пульсирующее противилось смирению. И юноша понял, что смириться не удастся. Вдвойне начинаешь ощущать ценность чего-либо или кого-либо, как только приходит осознание, что оно утеряно. Больше не принадлежит тебе, а быть может, и не принадлежало вовсе. Но как бы то ни было, Томас более не мог идти по шаблонной программе, которую старательно вбивали в него год от года. Сердце мешало, разрывалось на части и трепетало лишь об одном. Оно хотело быть услышанным, и Томас услышал, уже не понимая, как мог быть так глуп раньше. Он не знал, сможет ли простить его Ньют, но даже если нет, даже если он возненавидит его ещё крепче, парень не оставит его, вытянет наружу, проложит путь к безопасности, а дальше… а дальше будь, что будет. Это уже не так важно. Важно то, что Томас впервые ощутил уверенность в правильности своих решений. Уже вечером, с опаской оглядываясь по сторонам, словно все на свете уже знали о его намерениях и устроили слежку, Томас шёл по пустынной улице. Лишь изредка доносился гул далеко проезжающих машин да шаркающие шаги нечастых прохожих. Большинство уже спрятались в якобы надежных квартирах, думая, что это сможет их огородить, и, не желая смотреть правде в глаза. Ведь сейчас роль правды и смерти играет одно и то же – Вспышка. Главное добраться до нужного переулка и не встретиться лицом к лицу с каким-нибудь пронырой. Томасу хорошо известно по собственному опыту, что в таких ситуациях удача не встает на сторону добра. Внезапно юноша ощутил, как всё тело обдало жаром, а на лбу моментально выступила испарина. Сердце колотилось, вот-вот норовя размолотить рёбра, каждый вдох давался с тяжестью, как будто кто-то натянул на его голову противогаз. Обычно Томас старался не доводить до такого, но сегодня была «внештатная» ситуация, вынуждающая отвлечься от постоянно напоминающей о себе проблеме. Юноша попытался откашляться, дабы избавиться от сетки, которая стянула его гортань, мешая нормальному дыханию. Оперевшись на ближайшую стену, Томас, надрывая лёгкие, в конечном итоге ощутил вязкую жидкость, мерзотную на вкус, что даже не верилось, что подобное могло находиться внутри него. Немедля он сплюнул отвратительную субстанцию. Это была кровь, разбавленная чернеющими прожилками и сгустками. От этого зрелища ещё сильнее подурнело, а живот охватили рвотные спазмы. Скинув рюкзак с плеч, Томас дрожащими кистями расстёгивал непослушную молнию, которая как назло то и дело заедала. Вороша прочее содержимое, юноша не мог нащупать гладенького спасительного контейнера, достать который стоило немалых трудов. Впрочем, сейчас было важно не поддаться панике, а это выходило с трудом. Наконец, ощутив холод небольшого цилиндрического объекта, Томас выудил необходимое из рюкзака. Закатив рукав, парень аккуратно открыл флакон, который украшался тремя острыми наконечниками. Синяя жидкость слабо блеснула, колеблемая судорожными движениями. Улицу осветило ярче прежнего. Два массивных луча разрезали полумрак. Томас был прав, рассуждая об удаче. Превозмогая слабость и притупленную из-за страха боль, парень выпрямился и, не попадая в освещаемое фарами полицейской машины пространство, шмыгнул в ближайший переулок. Автомобиль, не спеша и похрустывая мелкими камушками асфальта, проехал мимо, позволяя Томасу поверить, что хоть одной неприятностью меньше. Если бы наряд застал его в таком виде, то непременно выкинули бы за черту города, или отвели обратно в ПОРОК, где вряд ли бы обрадовались этой новости. Хотя им бы просто не было дела: одним шизом в камере больше или одним меньше. Не успев оправиться от проползших мимо проблем, Томас вляпался в новую. Вспотевшая ладонь, теперь сжимала лишь пустоту, а выходить на центральную улицу и искать, шныряя по всем уголкам, – подозрительно и опасно. К тому же, не имеет смысла, ведь перед глазами легла пелена. В любом случае, начатое Томас бросать не собирался. Однажды он сталкивался с подобным, да и время работы с заражёнными и подробное изучение стадий распространения вируса показывали, что в скором времени приступ сойдёт на нет, и будет ещё время для того, чтобы вколоть в своё тело ещё немного жизни. Хотя теперь, пожалуй, причина для этого лишь одна – спасение Ньюта. А это означало побег с Правой рукой из ПОРОКа, и вряд ли его радушно примут назад. Да и оппозиция не будет рада шизу в рядах их товарищей. Поэтому пока всё складывалось довольно печально. Однако сейчас думать надо совсем о другом. Уже слышны шаги – значит, скоро всё претворится в жизнь.