Связь

Я долго не решался описать вечер, от которого веду отсчет моего падения. Даже сейчас, спустя почти два десятка лет, я вижу его так ясно, словно все случилось лишь вчера. Спустя три дня после разговора с матерью Иззи объявила, что мы идем в ресторан. Впервые мы с Джейсом были едины – удивление, наверно, отразилось на наших лицах крупными буквами. Я питал надежду, что Иззи каким-то образом удалось обмануть мать или обелить себя перед ней. А Джейс, очевидно, пребывал в уверенности, что позорные встречи сестры и “цветной обезьяны” в прошлом. Мы оба оказались неправы: Янг передал, что для него будет честью видеть нас за ужином. Это был выходной день, и Джейс даже пренебрег посещением салона ради ужина в ресторане. Мать и Иззи спешно доставали и наглаживали лучшие платья. До, мастерица на все руки, латала и переделывала их, успевая одновременно приводить в порядок наши с Джейсом костюмы. Но я не могу сказать, что эта суета была радостной. Над всеми сборами незримо витала подавляющая воля матери. Я думаю, ей тогда казалось, если все обставить правильно, создать видимость соблюдения приличий, то от этого связь Иззи и Янга будет выглядеть по-иному. Вечером на пороге резиденции остановился черный лимузин. Водитель вышел и любезно помог матери и Иззи сесть в салон. Я устроился с ними, а Джейс – на переднем сидении. Весь день и всю дорогу до ресторана Джейс был молчалив и хмур. Он не цеплялся ко мне и Иззи, он, казалось, вообще не замечал нас, поглощенный собственными мыслями. Я боялся того, к чему могло привести это напряженное молчание. Но попытаться разговорить Джейса означало нарваться на ссору, а я не хотел портить вечер сестре. Я не совсем понимал, почему мать решила так унизить Иззи, а в моих глазах ее попытки соблюсти приличия виделись именно унижением. Я знал, что Янг для Иззи лишь увлечение. Страстное, захватывающее, пугающее и притягивающее своей новизной и бурей чувств и эмоций. Но все-таки даже я понимал, что это не любовь. Не могла не понимать этого и мама. Да, думаю, и Джейс, каким бы толстокожим он ни казался. Я хорошо понимал, что питает корни его ненависти. Когда-то, очень давно, когда мамина сестра с мужем погибли в пожаре, отец привел в дом Джейса. Он был растерян и одинок и изо всех сил старался сдерживать слезы. Я смутно помню тот день, слишком мал я был, но взгляд Джейса почему-то врезался мне в память. Упрямый, злой и растерянный. Я всегда видел это в нем. То, как он справлялся с болью, разрушая себя, словно мог выжечь ее лишь силой своей воли. Пока мы были детьми я не задумывался над этим: у меня был заботливый старший брат, который, если было настроение, учил лазить по деревьям в саду или таиться в кустах от До, зовущей меня на ужин. Который катал Иззи и Макса на плечах и тайком водил нас к реке. Часто, получая взбучку от отца или матери, он замыкался в себе и снова напоминал того Джейса, которого я увидел после пожара. Мы с Иззи не трогали его тогда. Он мог днями бродить по поместью, появляясь лишь к ужину, или на весь день сбегать с друзьями из лицея. Он будто отгораживался от нас, больше не числя своей семьей. Потом он снова приходил в себя, и мы снова лезли к нему, как мухи к меду. Мы были слишком малы, когда он пришел в наш дом, и от того, наверно, воспринимали такое поведение Джейса как данность. Мы всегда знали, что рано или поздно “наш” Джейс вернется. Так было до тех пор, пока в деревне не появился новый викарий. Мистер Моргенштерн был очень набожным человеком, бредившим идеями неоколониализма. Он считал, что только вера способна превратить “черных и желтых” обезьян в “цивилизованных людей”. И если эту веру нужно нести огнем и мечом, то так тому и быть. Его проповеди были полны праведного гнева и обещания божественного суда для всех, кто не примет волю Господню над собой. Кроме недовольства существующей политикой церкви, мистер Моргенштерн привнес в этот мир Клэри. Кларисса Моргенштерн была полной противоположностью своему отцу – задорная, немного застенчивая, она умела заразительно смеяться, отчего у нее на щеках возникали милые ямочки. Ее волосы отливали рыжиной. У Джейса не было ни единого шанса. Он так долго ходил вокруг да около, что однажды, не выдержав, одиннадцатилетняя Иззи, не спросив родителей, позвала Клэри к нам в дом. Мать весьма снисходительно отнеслась к этой выходке, отправив нас гулять по саду. Иззи, таинственно прошептав своей новой подруге: “Я тебе сейчас что-то покажу, жди меня здесь”, - скрылась в доме, оставив меня на попечение Клариссы. Мы успели лишь отойти к кустам диких роз, когда из дома выбежала Иззи, сопровождаемая разъяренным Джейсом. В ее руках я увидел одну из любимых книг нашего брата и приготовился сбежать, как только он подойдет ближе. Каково же было мое изумление, когда Джейс, заметив Клариссу, встал, как вкопанный, мгновенно заливаясь румянцем. Иззи, торжественно провозгласив: “Ну вот и оно, я же обещала”, - гордо удалилась вглубь парка, не забыв прихватить меня под руку. Я шел, оглядываясь, не в силах отвести взгляда от этого незнакомого мне Джейса и того нового, хрупкого и бесконечно прекрасного, что разворачивалось между ним и Клариссой. Спустя три месяца мистер Моргенштерн, получив благословение папы на миссионерскую деятельность, отправился куда-то вглубь африканского континента, дабы нести истинную веру заблудшим детям божьим. Кларисса уехала с ним. Я помню споры за ужином, настойчивые попытки матери доказать, что Конго - не место для приличной белой девушки, и такие же яростные аргументы отца, которому мистер Моргенштерн успел внушить мысль об очищении огнем. Но все это мало интересовало меня, я боялся вновь потерять Джейса. Он был подавлен и молчалив, мало ел и почти не разговаривал с родителями. Однажды за ужином отец объявил о своем новом назначении. У французского правительства было много планов, предполагалось включить Пномпень в систему железных дорог французского Индокитая, соединив город с вьетнамскими и тайландскими поселениями. Нам пришлось последовать за ним. Для нас с Иззи это было веселое приключение, относившее нас все дальше от монотонной и скучной жизни в поместье, от набивших оскомину уроков и бесконечных нотаций учителей. Чем это путешествие стало для Джейса, я вряд ли смог бы точно угадать. Оставалось надеяться, что, как и у многих, расстояние приглушит его тоску. Я ошибся, расстояние убивало не тоску, а Джейса. А с тем, что еще оставалось от моего брата, успешно справлялись алкоголь и китайские шлюхи. И если при отце он еще старался держать себя в руках, то его смерть словно сняла все запреты, освободив лавину ненависти и саморазрушения. Мать как-то пыталась обуздать его, но все мы понимали, как мало осталось от прежнего ее влияния и власти. Когда мы прибыли в ресторан, дурное предчувствие, преследовавшее меня весь вечер, не исчезло. Напротив, оно усилилось, и я, хмурясь, держался поближе к Джейсу, чтобы по мере возможностей не дать ему натворить дел. Ресторан, расположенный в Шолоне, был необыкновенно украшен: многочисленные огни и китайские фонарики придавали ему сверкающий, праздничный вид. Его террасы выдавались немного вперед, и от этого казалось, будто он парит над Меконгом. Янг встретил нас внутри и, принужденно улыбаясь, проводил к столику, уставленному блестевшим в свете огней хрусталем. Рассаживаясь, мы не перекинулись ни словом, ни “добрый вечер”, ни “ приятно познакомиться”. Я кивнул, приветствуя Янга, он склонил голову в ответ. Ни мать, ни Джейс с первой же минуты предпочли не замечать его. Он смотрел, растерянно моргая, переводя взгляд на Иззи, словно она могла объяснить ему, в чем он провинился перед нами. Я не мог сказать, что это не его вина, что и мать, и Джейс не могут на него смотреть. Просто не могут. Он завязал беседу, говорил без умолку, рассказывая о жизни в Париже. Мать изредка вставляла замечания, Джейс молча объедался. Еда действительно была очень вкусной. Мы не ели такой много месяцев. После смерти отца существование нашей семьи поддерживала лишь пенсия матери да скудный заработок Джейса. Компенсация, выплаченная правительством Франции, кое-как поддерживала нас в первый год после его смерти, но и она вскоре иссякла. Мама не умела вести дела, вкладывать и приумножать средства, а нам с Джейсом просто негде было этому учиться. Янг продолжал что-то говорить, разбавляя тишину за столом, но всем уже не было до него дела. Никто не обращал внимания, будто его и нет вовсе. Все его попытки тонули в гробовом молчании. Я знал, чем это вызвано: и мать, и Джейс считали, что этот богатый китаец у ног Иззи, что он послушен ей во всем. Что она встречается с ним только из-за денег. А как иначе? У них в голове не укладывалось, что между ними могут быть другие чувства. Ведь он китаец, не белый. Они терпимо относились к выходкам Иззи, сносили ее капризы, но никогда не смогли бы принять, что у нее могут быть чувства к этому человеку. Я хотел бы объяснить это все Янгу, попросить прощения за поведение моей семьи, но он и сам все понимал. Он замолк и попросил принести счет. Джейс откинулся на бархатный подголовник дивана, закуривая сигарету. Со стороны моей семьи не прозвучало ни одного слова благодарности, словно богатство Янга и его связь с Иззи делали его обязанным им. Я не хотел уподобляться Джейсу и тихо поблагодарил сидевшего рядом китайца. Мать, услышав мои слова, пронзила меня острым взглядом, и я смолк, не желая без нужды накалять и без того напряженную атмосферу. Но хуже всего было то, что Иззи под воздействием семьи вела себя так же, не замечая его. Я видел, что это делает Янга несчастным, но ничем не мог помочь. Когда принесли счет, Янг отсчитал семьдесят пять пиастров, и по очередному взгляду матери я понял, что она готова истерически расхохотаться. Это был мой заработок за полгода. Когда мы встали и собирались пройти к выходу, кто-то окликнул Янга по имени. Он обернулся и быстро заговорил на китайском. Я в это время подавал руку матери, встающей из-за стола, и только поэтому не смог сразу разглядеть обладателя этого глубокого голоса. Когда он подошел совсем близко, я поднял голову и встретился взглядом с насмешливыми карими глазами. Он был высок, с меня ростом, и совсем не походил на китайца. Янг представил его: – Это Магнус Бейн. Он мой друг из Индонезии. Мать и Джейс смерили Магнуса презрительными взглядами. Он усмехнулся и, схватив Иззи за руку, поднес ее к губам, пробормотав: “Шарман, шарман”. Я глядел на него, не отрывая глаз, а он, приблизившись вплотную, охватил мою ладонь и встряхнул ее несколько раз. Его кожа была настолько горячей, что мне показалось будто остался след от этого прикосновения. Я не смог тогда детально рассмотреть его, хотя он стоял почти вплотную ко мне. Только его глаза и мягкий смех, и обжигающее прикосновение руки. Я вдруг так ярко представил эту руку на своем теле, эту горячую ладонь, медленно скользящую по моей груди. Сердце гулко застучало, а шум в ушах заглушил его слова. Я машинально кивнул, облизнув пересохшие губы, и предпочел отойти дальше. Его взгляд скользнул по моему лицу, а затем он отвернулся и вновь заговорил с Янгом по-китайски. После ресторана мы поехали развлекаться в клуб “Родник”. Впрочем, развлечением назвать это было трудно, мать и Джейс ни на йоту не изменили презрительного выражения лиц, Иззи вторила им молчанием, а Янг, кажется, устал от нас. Все это было где-то на окраине моего сознания, а сам я как будто плыл в плотном текучем мареве. Я не слышал музыки и шума вокруг. Все заглушил стук крови и эхом вторящий ему голос “Магнус”. Я не мог избавится от видения его глаз – одновременно насмешливых и теплых. Не мог перестать чувствовать обжигающее тепло его руки, слышать глубокий волнующий голос. Я хорошо понимал, что завтра с утра все это покажется мне смешным, но сейчас, когда воды моей спокойной безрадостной жизни вдруг всколыхнула волна, мне хотелось, если не отдаться стихии, то хотя бы пройти рядом с ней. Понять, как это – пить из чаши жизни большими глотками, чувствовать полно и не стыдиться этого. Мне почему-то казалось, что Магнус жил именно так. Не стыдясь себя и своих желаний. Мы скоро распрощались с Янгом, и он поручил своему водителю доставить нас домой. Я видел, какими глазами он провожал молчаливую Иззи. Мне подумалось, что с ним она, наверняка, была другой. И вдруг так отчаянно захотелось узнать, каково это – быть столь близким с другим существом. Делиться с ним своим телом, своими чувствами и желаниями. Находить удовольствие в исполнении его прихотей. Впервые кто-то заставил меня задуматься, настолько ли невозможна подобная близость? Запретна? Может. Но разве и влечение Иззи и Янга не было предосудительным? Полный сомнений, я не мог уснуть всю ночь, лишь перед рассветом провалившись в короткую дрему.