Связь

Мы приехали в Шолон. Автомобиль остановился напротив бульвара, соединявшего китайские кварталы с центром Сайгона. Широкая, как в Америке, улица кишела рикшами, трамваями и машинами. – Ты хочешь есть? – склонившись, прошептал тихо Магнус. Я покачал головой. Завороженный его голосом, все еще в шоке от собственной смелости, я мог думать лишь о том, как мы останемся с ним наедине. Дом в южной части города прятался среди разросшихся пальм. Квартира, довольно просторная, была обставлена “на скорую руку”, с присущим китайцам минимализмом. В комнате царил полумрак, но ни он, ни я не собирались поднимать жалюзи. – Я не сам выбирал мебель, – словно оправдываясь, проговорил Магнус. Я вздрогнул от голоса, прозвучавшего за моей спиной. И тут же почувствовал успокаивающее прикосновение горячих рук. Он слегка потер мне плечи, чуть сжав их и тут же отпустил. Странно, но я не испытывал особого волнения, видимо еще не осознав до конца, что совершил. Во мне не было ненависти или отвращения, но и любви тоже. Я был пуст, словно сосуд, который ему предстояло заполнить. Одно я понимал точно, я находился именно там, где хотел быть. Мне было немного страшно, но ведь так и бывает со всеми. И с Иззи, наверняка, было тоже так. Я всматривался, вслушивался, впитывал в себя этот день: полумрак комнаты, шум машин за окном, пыль, танцующую в луче света, проникающем сквозь завесу жалюзи. Тихое чуть прерывистое дыхание Магнуса. Я обернулся, встречая тонкую дрожащую улыбку. Он нервничал. Одно дело, наверно, водить к себе китайцев, и совсем другое – спать с белым парнем. Магнус молчал, пристально разглядывая меня. Мы стояли в полной тишине, не осмеливаясь сделать шаг навстречу друг другу. Словно ждали, кто из нас совершит его первым. Наконец он заговорил, тихо, еле слышно. О том, что я могу не волноваться, он никогда не сделает мне больно. О том, что я понравился ему еще тогда, в ресторане, что он не мог забыть меня и очень рад теперь, что я сел в его машину. И что мне не надо беспокоиться, о нас с ним никто не узнает, он все сделает для этого. Я молчал и думал о том, что Магнус на самом деле и не знает, какая бездна порочности скрывается в моей голове. И если в этой квартире все и произойдет между нами, то я должен быть открыт этому. Магнус умолк, и тогда я стал рассказывать ему. О том, как он красив, как притягивает его чувственность, как я не могу отвести взгляд от его губ, как хочется мне почувствовать их на своем теле. Я рассказывал об утонченности его ласк, о его руках, одно прикосновение которых лишает меня способности мыслить. Он задрожал еще сильнее и в один шаг преодолел разделявшее нас расстояние. Его руки сомкнулись за моей спиной, я приник к нему, прижался, ощущая растущее под его брюками напряжение. Его жаждущие губы искали мои. Я приоткрыл рот, позволяя его губам и языку исследовать его. Вдруг он резко отстранился, отталкивая меня. – Прости, прости, – прохрипел он, – я не могу. Он попятился, выставив руки перед собой, но споткнулся о кресло и упал на его подлокотник. Я знал, что его останавливало, между нами лежала пропасть. Мой возраст и его цвет кожи, его деньги и моя семья. Но тогда я не мог объяснить ему, что мне это намного нужнее, намного более важно, чем его страхи. Я не сказал ему ничего. Я подошел ближе и охватил его лицо руками. Так странно, его узкое лицо было таким маленьким в моей широкой ладони. Его глаза странно блестели, словно грозя пролиться слезами. Я наклонился и прошептал ему на ухо: – Просто сделай со мной то же, что со всеми остальными. Он резко поднял голову, заглядывая мне в глаза. – Остальными?! – удивленно произнес он. – Ты бы хотел думать, что у меня много любовников? – Да, – немного неуверенно ответил я. Если у него уже были мужчины-любовники, это значило, что он знал, что с ними надо делать. Я не хотел отличаться ото всех, кого он приводил в эту квартиру. Я просто хотел получить то, что примирило бы меня с самим собой. То, что сделало бы меня таким же уверенным, как Иззи. Он встал и принялся расстегивать мелкие пуговицы на моей рубашке. Я, словно околдованный, смотрел в его глаза. Теплая насмешка исчезла из них, и теперь они горели яростным огнем. Зрачки затопили радужку, превратив их в две бездонных ямы. Он чуть поспешно спустил рубашку с моих плеч, небрежно отбросив ее на кресло позади себя. Кажется, вид моего тела его завораживал. Я был худощав, но работа грузчиком в пекарне сделала мои мышцы чуть рельефнее. Он завороженно водил рукой, очерчивая контуры тела, и его смуглые пальцы смотрелись на моей коже словно мазки угля на холсте. Он опустился на колени, ловко расстегнул ремень на моих брюках и, пробежав пальцами по ряду пуговиц, позволил штанинам упасть вниз. На мне оставалось только белье, и его руки подрагивали, когда он сжимал белый хлопок. Я отбросил ногой упавшее белье, а он провел своими пальцами по всей длине моего вставшего члена, вырвав у меня стон. Я думал, что если он прикоснется ко мне еще раз, то я точно кончу прямо на его тонкое прекрасное лицо. Магнус, с неохотой оторвав взгляд от моего налившегося кровью члена, поднялся с колен. Он был в своем светлом костюме, в наглухо застегнутой дорогой сорочке и белом тонком жилете. А я стоял перед ним абсолютно обнаженный, и моя белая кожа немного светилась в золотистом отблеске заходящего солнца, проникавшем сквозь жалюзи на окнах. Эта картина навсегда осталась в моей памяти. Одетый Магнус и обнаженный Алек в полутьме квартиры, за окнами которой маячат фигуры торговцев, слышны их выкрики, и пахнет апельсинами и углем. Я лег на кровать, не отрывая взгляда от Магнуса. В его глазах плескалась неуверенность, но не страх. Он не боялся меня, моей семьи и моего безумного брата. В его глазах я прочел страх за меня. За то, каким он меня сделает, каким я стану, благодаря ему. И только это останавливало его. Я неожиданно понял это очень четко и ясно, потому просто протянул к нему руки. Он в один шаг оказался возле меня, целуя, как безумный, покрывая влажными, сводящими с ума поцелуями мое лицо, шею и грудь. Я чувствовал, что каждое его прикосновение, каждая отметина горят огнем, мое тело плавилось в его руках, под его губами. Затем он снова посмотрел мне в глаза, и я, почувствовав его прежнюю неуверенность, опрокинул его на кровать, нависая сверху. Он смотрел на меня так, словно хотел присвоить себе, но боялся этого. Я прикоснулся губами к его щеке, и он закрыл глаза. Я поцеловал его нежные подрагивающие веки и спустился к так влекущим меня губам. Изогнутые, как лук, они сводили меня с ума, и я припал к ним неумелым, но страстным поцелуем. Его рот приоткрылся, и я скользнул туда языком, жадно вылизывая десны и небо, скользя по гладким зубам. Я чуть приподнялся и навис над ним, он привстал, все еще пытаясь дотянуться до моего рта губами. Я так хотел увидеть его обнаженным, сорвать этот строгий костюм и провести руками по его телу. Я стащил с него пиджак и жилет, не отрывая взгляда от его темных пульсирующих зрачков. Магнус сидел передо мной, облокотившись на спинку кровати, и я с непонятной робостью расстегивал мелкие пуговицы его сорочки, разводя полы в стороны. Кожа. Его гладкая кожа притягивала мои руки словно магнит, развитые мышцы резко выделялись, их рельеф был совершенным. В нем не было ни капли изнеженности, свойственной многим богачам, это было тело мужчины. Не удержавшись, я лизнул эту похожую на карамель кожу. Магнус отозвался протяжным стоном. Я не мог унять в себе исследовательский интерес. Если раньше я думал, что буду лишь принимать ласки, словно женщина на ложе, то теперь меня влекло тело Магнуса. То, как он реагировал на мои неопытные движения, откликался на каждое прикосновение, как его тело дрожало в моих руках. Это опьяняло. Я приподнял пояс брюк, влекомый жадным интересом. Я не смотрел туда, но моя рука уверенно обхватила толстый горячий член, и стон Магнуса окончательно разбил цепи моего стеснения. Торопясь, я снимал с него брюки, жадно лаская губами каждый открывающийся кусочек его кожи. Я уже не понимал, где я и что делаю, меня вело настоятельное желание не отрывать губ от его тела. Я проходился языком по стволу его темного члена, прикусывал тазовые косточки, тянул губами волоски в паху. Я был бесстыден, но Магнус упивался этим. Его стоны эхом разносились по полупустой комнате. Наконец, не выдержав, он поднял меня с колен и, обхватив за предплечья, опрокинул на кровать. Я не успевал за его торопливыми ласками. Его пальцы, язык и член раз за разом возносили меня к вершине блаженства. Короткая боль первого проникновения затерялась среди лавины удовольствия. Он входил в меня своим членом, брал меня, присваивал. Мне нравилось принадлежать ему. Я расцвечивал его простыни потеками спермы, выплескивая свое удовольствие криками и стонами. Когда наше безумие схлынуло и мы лежали вдвоем на кровати, он спросил меня, не жалею ли я о том, что произошло. Я не смог ничего ответить, ведь его “не жалею” было так далеко от моего “запомню на всю жизнь”. Я до сих пор помню его лицо, не забыл его имя, вспоминаю белые стены и полотняную штору, отгораживающую нас от от уличного пекла, полукруглую, в виде арки дверь, ведущую в другую комнату и в маленький сад, где деревья пожухли от жары, в сад, окруженный голубой балюстрадой, как на вилле в Шадеке, с террасами в несколько ярусов, выходящими на Меконг. Иззи не разговаривала со мной целую неделю. И все это время, каждый день, каждую минуту я либо был с Магнусом, либо вспоминал о нем. Он никогда не забирал меня, после работы я садился на паром и переправлялся через Меконг, чтобы попасть в маленькую квартиру на южной окраине города. В своей рабочей одежде я почти терялся на фоне толпы. Люди спешили в разные стороны, двигались то медленнее, то быстрее, прокладывая себе путь. Если бы не моя белая кожа, я бы смог совсем затеряться среди них. Толпа шелудива, как бродячий пес, слепа, как старик-нищий, эта китайская толпа, в которой каждый держится так, будто он совсем один, без радости, но и без печали, безо всякого любопытства. Идут прохожие или стоят на месте, просто движутся в том направлении или в ином, эти люди никогда не остаются одни. Их одиночество – в толпе. Я мог прийти раньше, а Магнус – появиться только вечером, если его задерживали дела. Мы могли обедать в большом многоярусном ресторане в Шолоне или пить чай, сидя прямо на полу за низким столиком в квартире. Но каждый наш вечер неизменно заканчивался занятиями любовью. Он брал меня на смятых простынях раз за разом, словно не мог насытиться моим телом. Он мыл меня после каждого акта любви. Я вставал ногами в медный таз, а он поливал меня водой из старой кружки, скользя ладонью по моим бедрам, заляпанным спермой – его и моей. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах благоговение мешалось со страстью. Как ни странно, в нашей семье никто не заговаривал со мной о моих отлучках. Иззи, молчала, храня свою обиду и свои секреты. А мать… Я не знал, то ли она и вправду не замечала меня, то ли решила предоставить своей судьбе. Только однажды ночью, на исходе недели, в нашей тесной спальне, что мы по-прежнему делили на троих с Максом, Иззи тихо спросила меня: – Зачем тебе это? Я не знал, что ответить ей. Она все-таки была еще маленькая, моя сестренка. И я сказал ей то, что она могла принять: – Он богатый и красивый. Она несколько минут не сводила с меня взгляда, потом отвернулась и вскоре заснула. А я не мог сомкнуть глаз до рассвета. Я не знал, сколько правды было в моем ответе. Я думал о том, как многое изменилось в моей жизни и во мне самом.