Хребет

Я держу холодное лезвие ножа, оставляющего на ладони глубокие порезы. Алая кровь крупными каплями, покидая взбухшие синие вены, медленно растекается по кафельному полу, наполняя образовавшуюся грязно-красную лужу. Не моя кровь. Их. Тех, кто три года дышал мне в затылок, следил за каждым мои действием, стал призраком, наблюдавшим и выжидавшим. Тех, чьи тени я видел мелькающими в болезненно-желтом коридорном свете в щели под дверью. Тех, кто грозился вспороть мне брюхо и намотать кишки на свой здоровенный кулак. Но теперь я стою над бездыханными телами людей, лишивших меня покоя, с дикой усмешкой и дыхание моё тяжёлыми хрипами срывается с губ. — Ебаные подростки! — тонким голосом визжит начальник, распахивая дверь и вляпываясь дорогими ботинками в кровь. Уложенные лаком волосы его чуть переливаются на свету, отблёскивают, отвлекают. Мужчина всё ещё пытается открыть дверь шире, но тело с порезанным лицом мешает. Я не виноват, что он умер возле двери. — Ты доигрался, сука! Плевать. — Собирай монатки, Айеро, — трещит неровный голос открывшего дверь в комнату человека. — Тебя переводят утром. Мы своё с тобой отмучались, слава Богу. Набожный старик, читавший Библию поздними ночами под дверью со слабой надеждой увядающего сердца на спасение отравленной души моей. Удивительно, но даже спустя столько лет я так и не вникнул в сюжет этой книги, да и герои там странные. Прийти через молитву к Богу, узреть его и впустить в себя. Отдать ему квартиру и машину переписать на имя его тоже. В общем, к проповеди я глух, и если ад всё же существует, плохи мои дела. Всё, что за восемнадцать лет я сделал, грязным, нестираемым пятном лежит на моей совести. Хотя уже не помню даже, что это за категория. Плевать. Завтра в девять. На часах сейчас девять вечера. Двенадцать часов. Душ нужен мне. Засохшая кровь на моих руках и теле неприятно стягивает кожу, трескается, превращаясь в тонкие, торчащие во все стороны пластинки. Отдираю их, словно отдирая от себя части этих ублюдков, чьи лица сейчас накрыты белыми простынями на цокольном этаже в морге местном, словно отдирая от себя то, что когда-то позволяло им мыслить и чувствовать, наполняло их жизнью, которую я забрал. Отдираю часть чужой жизни. Красиво и поэтично. Капли струятся, в воздухе слышится шум бегущей воды. Я не слышу в этом шуме ничего, кроме анархии и хаоса. Хочу тишину, поглощающую и вялую, чтобы она просто зависла в пространстве и меня спасла. Ноги становятся слабее, подкашиваются. Вес собственного тела уже слишком велик и тянет вниз. Усталость протягивает ко мне свои кривые трясущиеся дробью мелкой руки. Она забирает последние силы, высасывая энергию как коктейль через трубочку. Выключаю кран. Позволяю последним крупным каплям упасть с носа. Покрывается мурашками кожа, но я всё ещё просто стою, чуть покачиваясь из стороны в сторону, посреди душевой с едким ощущением пустоты. Когда я последний раз чувствовал что-то, кроме усталости, желания поспать и одурманивающей ненависти? Плевать. Грязная простынь. Холодный уличный свет. Под голову руки положил. Не спится. За дверью слышно, как уборщик методично моет пол где-то поблизости. Дойдя до моей двери, он почему-то останавливается, и наступает тишина. В щель под дверью проскакивает аккуратно сложенная вчетверо бумага. Поднявшись с кровати и подобрав записку, разворачиваю. Раскосый почерк с буквами разного размера и наклона сразу узнаю. «Фрэнк, я очень доволен твоей работой. Всё сделано чисто, легавые не придерутся. Я знаю, кому можно доверять, поэтому поручил это именно тебе. Разберись там, покажи, кто хозяин и установи новые порядки. Давай, сынок, я в тебе не сомневаюсь. Не подведи меня». Рву записку и бросаю на пол. А вот это интересно.