Хребет

Рассвет. Пылающее зарево восходящего солнца скрыто тяжёлыми серыми облаками, низко висящими над землёй. Холодный изредка набегающий сильными волнами ветер чуть раскачивает машину, не спеша бегущую по дороге. Садясь в кузов бронированной «телеги» с наклейками колонии Нью-Джерси, чувствую отрезвляюще-свежий, вызывающий мурашки, не смотря на раннюю осень, воздух. Наручники сдавливают запястья, пережимая сосуды и задерживая кровь. Останутся синяки. Меня чуть покачивает из стороны в сторону при каждом наезде машины на неровности, но это не страшно. Теребя края белой рубахи, думаю о планах на будущее, о стратегии, об указаниях Тефлона и не понимаю, какого хера влез в это. Какого хера пуленепробиваемая гордость стала определять мою жизнь, являясь в то же время моим уязвлённым самым местом? Трясу головой, отгоняя сопливые мысли. Это то, что я выбрал сам, и разгребать это тоже нужно самостоятельно. Машина чуть притормаживает и останавливается окончательно. Слышу чьи-то голоса снаружи, что ж приехали. Покинув машину, иду за одним из тюремщиков, держащим в руках целую документов папку. Эта колония куда мрачнее, чем та, в которой сидел до этого. Много решёток, колючей проволоки, морального угнетения. Обшарпанные блёклые стены, тусклое освещение, тяжёлые сотрудников взгляды, направленные на меня и вызывающие отвращение. Лампочка меняет цвет с красного на зелёный и со скрипом открывается дверь, пропуская внутрь. Нас встречают ещё трое здоровых мужчин с широкими плечами и кирпичными лицами, выражающими безразличие. Тут никто не будет читать мне Библию по ночам. — Снимите с него наручники, — просит коллег сопровождающий и заходит в небольшую комнату с огромными окнами на подписание бумаг. —Руки за спину, — командует мне низкорослая с обвисшими пухлыми щеками дама, забирая пакет с вещами у меня. Звенят снятые наручники. Прохожу через узкие серые «ворота» металлоискателей, терплю её грубые пошлёпывания по моему телу в поисках заточки, закатываю глаза, когда снова обыскивают металлоискателем, теперь уже ручным. — Хорошо, — выносит она свой вердикт. Мужская ладонь, направляющая в следующую комнату, ложится мне на плечо, даже сквозь ткань плотной рубахи чувствую её тепло. Закрываю дверь, в которой всё равно есть стекло с решёткой, и оказываюсь в замкнутом пространстве, размером метр на метр, без коек или кресел. Лишь стул один. — Раздевайся и выходи, — раздаётся из-за двери голос охранника, повернувшегося спиной к двери, чтобы не смущать. Ёбаные педофилы. Закатываю глаза. За столько лет в неволе пришлось привыкнуть к нескольким обязательным процедурам, унижающим чувство личного достоинства. Стянув с себя нижнее бельё, выхожу. Член болтается между ног. Прохладно. Скребу пальцами босых ног ледяной бетонный пол, пока надсмотрщик в одноразовых перчатках проводит медицинский осмотр. — Присядь и ягодицы ладонями раздвинь, — слышится холодный тон мужчины. — Может тебе и дырочку дать лизнуть? Или палец засунь, хули только снаружи-то осматривать? — смеюсь, довольный собственной шуткой, которую почему-то не сильно оценивают окружающие. Медработник грубо толкает меня в плечо, закончив осмотр раньше положенного времени (видимо, оскорбился) и отправляя обратно в комнату, где уже лежат новые вещи: белые кросы, серые спортивные штаны и черная футболка. Удобно. — Куда его? — спрашивает седовласый мужчина коллегу, надевая на мои запястья наручники. — В 25 уровень А. — Одиночка? — удивление на секунду проскальзывает в голосе. — Поверь, так будет безопаснее, — пауза, — для остальных. — Это комплимент? — спрашиваю безответно я, постоянно оборачиваясь и получая грубые толчки в спину от мистера Седая-макушка. Мы шли недолго, так как, видимо, эта тюрьма не настолько большая, как показалось сначала. Проходя один узкий коридор за другим, думаю над тем, как Тефлон будет связываться со мной, находясь в сотнях километров, в Трентоне, пока я буду гнить в Бельвиле на самом краю штата. Целый крохотный городок с собственной инфраструктурой ради небольшой федеральной тюрьмы особого режима, которая якобы спроектирована по образу и подобию самого Алькатраса (1). Только вместо глубинных ледяных вод, вокруг на много миль лишь дремучий, дикий лес со всеми дополнениями, вроде голодных животных. Не супермакс (2), конечно, простая административка (3) пока ещё. У этой тюрьмы тоже есть название. Из головы вылетело. Преодолев ещё одну металлическую дверь с решёткой, оказываемся в самом нижнем крыле, где на входе нарисована красной краской буква «А». Преступники уровня «А» – рецидивисты, насильники, террористы, наркобароны и другие плохие люди, ведь надо сильно постараться, чтобы загреметь сюда. По обе стороны находятся серые тяжелые двери с небольшой щелью, в которую часто заглядывают тюремщики, чтобы убедиться в контроле. Желтоватые стены. Высокие потолки. Пункт охраны с бронированными окнами. Ничего примечательного. — Лицом к стене. Моя палата. Стол, стул, кровать, кривые полки деревянные, сортир и умывальник. Стандарт. Окно с решеткой пропускает немного света, хоть и находится под самым потолком. Два оборота ключа, дверь заперта снаружи, и я, наконец, остаюсь один на один с собой. Разбираю скромный пакетик, содержащий в себе всё, что принадлежит мне: зубная щётка, зажигалка и бритва. По сути, за свою недолгую жизнь это всё, что мне удалось скопить. Но оно и к лучшему – бежать от ментов сподручнее без кучи барахла. Кладу бритву на пол и ногой её давлю, ломая и доставая лезвие. Холодный тонкий кусок металла немного переливается на ладони моей. Поджигаю головку зубной щётки так, что весь ворс сгорает и пластмасса немного плавится, становясь податливее. Аккуратно вставляю лезвие ребром в головку щётки бывшей и чуть надавливаю. Когда пластмасса затвердеет снова, получится первоклассная заточка. Зубную щётку Тефлон с воли ещё передаст, а вот оружие самозащиты или угрозы лишним никогда не будет. Прячу заточку в вентиляционную шахту. Отвратительно воняет жжёной пластмассой. Как же название у этой ёбаной тюрьмы? День. — Двери открыть! — басит в коридоре чей-то незнакомый голос. — Час прогулки. Задний двор меньше, чем был в Ист-Джерси, где содержался до этого. Баскетбольное кольцо без мяча, балконы с надсмотрщиками и бескрайнее небо без свободы. Я отхожу чуть в сторону, чтобы рассмотреть заключённых. Многие из них накинули на широкие татуированные плечи легкие кофты, которые так же прилагались к общей униформе. Смех и разговоры всех этих незнакомцев, совершенно чужих людей наполняют небольшую территорию для прогулок. Первое, что бросается в глаза и буквально заставляет злость внутри кипеть при высоких температурах, это общая разобщённость: все разбились на банды по несколько десятков человек. Признак деления – раса. Епта. Тефлон предупреждал, он говорил, по-отечески наставляя, но я не верил, не мог поверить в то, что конкретно тут, находясь за решётками, заключённые могут быть порознь, могут подчиняться крысам федеральным. У нас одна идея, мы все, блять, в одной упряжке, поэтому так важно оставаться вместе и не допускать беспредел со стороны ментов. Собаки должны знать место, а не пытаться отгрызть полруки. Угол чёрных, угол белых, угол мексиканцев, угол азиатов. Посмотрите, блять, на это. Позор. Взрослые мужики не чтут традиции и правила, которые существуют уже сотню лет. Однако, несмотря на очевидные напряженные отношения между людьми разных рас, каждые сто девятнадцать секунд к огромному, разжиревшему темнокожему парню с грудью третьего размера подходят участники других банд и пожимают руку, передавая что-то при соприкосновении ладоней. Небольшие пакетики с порошком. И каждый раз во время передачи наркотиков тюремщики, наблюдающие с балконов, отворачивают головы в другую сторону. Как удобно. С первым вопросом, касающимся выявления самой сильной группировки, разобрались. В тюрьме наркотики сильный очень рычаг давления и принуждения, а их распространитель – царь и бог, он сосредотачивает в руках своих влияние и авторитет. Остаётся открытым второй вопрос: какую роль во всём этом играет администрация? С одной стороны, возможно, что местные зэки поставили верхов на колени, запугав их семьи или пойдя по пути подкупа. Уважение. Но тогда смысл Тефлону и другим боссам отправлять меня сюда наводить порядки? С другой стороны, вероятнее всего, что верхи нагнули зэков, и те отваливают им часть денег за мирное существование, ведь даже в тюрьме бартер не особо распространён – всё за деньги, передающиеся с воли от «друзей». Если этот расклад верный, то на свободе будут очень рады узнать, сколько блядей (4) сидит здесь. Вечер. Нигде нет часов. Определять по солнцу не умею, но наступающие сумерки говорят о приближении ночи. Уже минут двадцать объявлено свободное время, так что коридор, обычно пустынный и тихий, оживился гулом голосов и шарканьем ног. Слышно, как бьётся теннисный мячик о ракетки. Я просто лежу на низкой кровати с впивающимися в бок пружинами и обвожу взглядом каждую трещину в потолке. — Ну, как оно? — просовывается в дверной проём комнаты чья-то голова. Короткие, жесткие волосы, карие глаза и редкая борода. — Новенький? — А ты, шестёра, обстановку разнюхиваешь? — холодно спрашиваю, не отрывая взгляда от потолка. — За такие слова и не проснуться можно, — человек расправляет плечи, демонстрируя враждебность, которой в деле нашем никого не запугать. Он заходит в комнату и садится на стул. — Сигарета есть? — рывком сажусь на кровати, спуская ноги на пол. Темнокожий мужчина лет сорока достаёт чуть смятую и порванную пачку и протягивает мне. — Можешь всю себе оставить. — С чего такая щедрость? — поднимаю бровь, закуривая. Едкое желание, дерущее глотку и вызывающее нервозность, чуть притупляется. Но я не доверяю ему, особенно принимая во внимание разделение здесь на расы. С чего бы ему говорить со мной – белым? Бесплатны здесь только пиздюли. — Считай подарком на новоселье, — он протягивает сомкнутую в кулак руку. — Марк. С долей сомнения смотрю на протянутый жест знакомства и, чуть поразмыслив, ударяю своим кулаком. — Франклин. — Редкое имя для этих мест, — Марк широко улыбается, демонстрируя отсутствие пары зубов, видимо, потерянных в драках. — За что тебя раньше времени-то? — За особую жестокость и неконтролируемые вспышки ярости, — с вызовом в глазах отвечаю. Ставить себя нужно с первых фраз. — Одобряю, — он потирает щеку. — И сколько тебе сейчас? — Восемнадцать. — Ого, на три года раньше, — мужчина снова смеётся, пока я делаю последнюю затяжку и пытаюсь уловить хоть немного юмора в разговоре. — Давай-ка я поясню за правила, потому что они у нас немного особые. — У верхов за щеку берете? — в лоб спрашиваю. Зачем тянуть и выслушивать длинные красивые рассказы, когда правда нужна в чистом, неприкрытом виде? Идиотские предисловия. — Ох, и огребешь же ты за свой острый язык. Не будь тупым ослом, не разговаривай так со всеми. Но это ладно, поживёшь – поймёшь для чего здесь всё устроено, — он смотрит на меня серьёзным, давящим взглядом. Мрачный тон, а меня руки горят от нестерпимого, почти болезненного желания ударить его. — Дело вот в чём. Тут есть определённые порядки, которых все придерживаются, дабы избежать ненужных проблем. Главный закон – не мешай. За любые косяки отвечают кровью. Здесь, портач, не детский сад, в котором ты игрался до этого, а реальная тюрьма с суровыми законами. Здесь твои былые заслуги никого не впечатлят, а значит авторитет и уважение, хотя бы минимальное, придётся заслужить. Ты мне нравишься, но пойдёшь такой дорогой и дальше, лично во сне придушу. Всё в этом месте держится на очень хрупком балансе, и никто не любит тех, кто нарушает равновесие, поверь старику. — Это такое ты придумал себе оправдание для боссов после отсидки? — усмехаюсь. — Я, портач, уже никуда отсюда не выйду, — как-то грустно резюмировал Марк, опустив глаза. О сроке не любят говорить в таких местах. — Отбой! Двери закрыть! — проносится по коридору визгливый голос. — Пойду, — он хлопает ладонями по коленям и встаёт. Почти за порогом Марк вдруг оглядывается и негромко добавляет: — Надеюсь, ты услышал мои слова. Я выхожу за ним спустя пару секунд, встав в дверном проёме. Неприятный осадок тлеет в груди, утяжеляя мысли. Сонливость мерно растекается по телу. Но я чуть хмурюсь, убрав руки в карманы спортивных штанов, когда обращаю внимание на интересную деталь: азиаты живут только с азиатами, белые с белыми и так далее. Обычно стараются смешать жильцов, но не здесь. Мой глаз дёргается. Мутные сомнения затуманивают голову. Неужели разобщённость искусственно выращена администрацией и сейчас активно поддерживается, усиливаясь? Это кажется настолько нереальным, настолько сложным в плане организации, но настолько очевидным. И всё же это бред. Ещё и забыл спросить название тюрьмы этой у Марка. Сука. Зато сигареты теперь есть. Пора спать.