Хребет

Двадцать два. Двадцать три. Всё. Поднимаюсь с пола, отряхиваю руки от грязи. В свете, идущем из окна, ясно виден столб пыли, поднимающийся к самому потолку. Машу ладонью перед лицом и морщусь, потому что вся пыль забивается в нос. Дыхание чуть сбивается, но нужно сделать ещё один подход. Мысли в голове слишком громкие, уже не получается просто заглушить их. Лезут. Кричат. Давят. Боль и усталость – главные якоря. Они сознание удерживают в узде. Переплетение снов и яви, мыслей и реальных фраз, лиц из прошлого и настоящего, – уже не могу сказать, где правда, не могу разобраться. Я потерян. В меняющемся со скоростью света калейдоскопе событий я почему-то оказался за борт выброшенным, хотя сам и заставил машину адскую работать. Протираю лицо полотенцем. Почему-то быстро становится душно. Открыть бы дверь, но очередная бессонная ночь только-только проходит, и камеры откроют через час примерно. Умываюсь. Тихо закипает чайник, который не отобрали по счастливому совпадению. Надо будет ещё раз наведаться к Пуле перед общим собранием. Кстати, про собрание. Ловлю себя на мысли, что даже малейшего представления не имею, зачем туда идти, что там ловить и так ли всё это нужно. Но Пуля казался максимально серьёзным и даже немного требовательным, что бесило, но я сдержался. Честь и хвала. Путало ещё, что Боба вроде не позвали. На месте разберусь. И вдруг трубы словно сходят с ума: целая какофония глухих звуков, длинных и коротких. Моментально хватаю листок с карандашом и стараюсь успеть записать, правильно сложить все точки-тире и верно расшифровать. Навык уже есть небольшой, поэтому буквы довольно быстро складываются в слово: «прячь». В голове щёлкает, глаза округляются, и я, тихо матерясь, срываюсь с места, вырывая листок из блокнота и топя его в толчке, как улику главную. Шмон. Идёт шмон, а у меня камера полная заточек и прочей запрещёнки. Сука. Мысли вертятся со скоростью света, потому что не нужно быть сверхинтеллектуалом, чтобы догадаться, чью камеру будут осматривать с двойным пристрастием. Особенно, если спустится сам Д. Уэй. Вдох, выдох. Паникой делу не поможешь. Сначала надо вспомнить, где и что спрятано. Заточки, приклеенные к столу и кровати, отправляются в унитаз, таблетки для контроля вспышек гнева летят туда же. Встаю ногами на раковину, чтобы добраться до окна и вогнать иглу, спрятанную в тонкой щели, глубже, потом спрыгиваю и не забываю наспех протереть борта умывальника, избавляясь от подозрительной грязи от кроссовок. Открываю бачок унитаза, там не видно. Спускаю воду. Всё смывается, а шум воды идеально заглушает еле слышные постукивания заточки, привязанной на канатик к спусковому механизму. Осталось всего одна. Вернее, одно. Тончайшее, маленькое, серебристое лезвие. Оно заточено так сильно, что метал прорежет. Смывать в очко нельзя. Особый подарок. На глаза попадается кипятильник и целлофановый прозрачный пакет с печеньем. Поставив кипятильник нагреваться и вытряхнув всё содержимое пакета на стол, оставляю лишь совсем небольшой кусок печенья, в который медленно ввожу лезвие, благо печенье мягкое. Получившуюся конструкцию заталкиваю в самый угол пакета, замечая, как трясутся руки. Сука. Кипятильник раскалился. Быстро разглаживаю целлофан руками и, накрыв его листом бумаги, аккуратно провожу своеобразным паяльником. Получается ровный тонкий шов. Спаяв целлофан с двух сторон и оторвав ненужные края, поддеваю всё получившееся на тонкую нить, делаю глубокий вдох, кладу это в рот и, сильно зажмурившись, глотаю. Естественно, оно застревает в горле, вызывая болезненный кашель и слезы. Хватаю воду и жадно пью, проталкивая глоткой свёрток дальше. А в голове лишь одна мысль: «только бы не порвался». — Ох, блять, — тяжело дыша и вытирая слёзы, хриплю. В руке остаётся тонкая нить, мешающая свёртку упасть дальше. Завязывая её в узел вокруг коренного зуба, выдыхаю. Вроде всё. По опыту прошлых раз держать это внутри стоит не больше часа, шмон благо значительно меньше длится. Не хотелось бы сдохнуть от кровотечения внутреннего. Вообще, немного обидно. Всё, что копилось столько времени, пришлось выбросить. В камере любая проволока, железка, проводок на вес золота, поэтому любой порядочный заключённый долгом своим считает обязательно по ходу передвижения где-то что-то оторвать, отвинтить, отковырять, вытащить гвоздик. Или, например, украсть ручку со стола Садовника в один из сеансов, затем пронести это через охранников, получив массу впечатлений и удовольствия. Примерно через десять минут начинается веселье. Ключ дважды проворачивается в скважине и дверь с противным стоном металлическим отъезжает. На пороге стоят Берт и ещё несколько дружков. Ёбла у всех недовольные, будто посрать забыли. Среди них замечаю Дэйва, старого знакомого. Быстро он дослужился от «простого смертного» до элитного верха. Даже дубину и броник выдали. Однако Берт выглядит прям хуже всех: трёхдневная темная щетина выглядит отвратительно на коже бледно-зеленоватой, осунувшееся лицо с явно проступающими глубокими морщинами на лбу и скулах. Но мешки под глазами пугают даже меня – черно-фиолетовые, вздувшиеся, водянистые. Помятая физиономия его с признаками недельного отсутствия сна выражает столько презрения и усталости, столько боли и ненависти, что улыбка на моих губах возникает сама собой. А вот тюремщику, похоже, не до смеха. Кажется, у него мышцы лицевые сводит от напряжения, направленного на концентрацию сосредоточенности и злости. Его глаза, выглядящие замыленными, буравят дыру во лбу. И я могу с лёгкостью прочесть уже привычное выражение «опять, сука, ты – главная причина всех неприятностей», которое так часто мелькает при виде меня. — К стене отошёл, — коротко приказывает охранник, отдавая дубинку товарищу. И как бы мне не хотелось в самой язвительной форме поинтересоваться на кой хуй они все сюда припёрлись, чтобы помимо всего прочего ещё и доебать Берта окончательно, проблем хватает. Поэтому спокойно приподняв руки в успокаивающем жесте, делаю пару шагов назад. — Дальше не пойду – от сортира воняет. — Христа ради убери эту противную улыбку с рожи, — страдальчески тянет Берт, кривя лицом. И я прикладываю все усилия, правда, но вид заёбанного в края, вымученного и чуть ли не умирающего охранника, правой руки начальника тюрьмы, чертовски забавляет. Мужчина надевает перчатки, когда возле камеры собирается целая толпа любопытных глаз. Все пытаются просунуть голову в эпицентр событий. Постоянные перешёптывания, смешки, непонятные действия «верхов» начинают напрягать. Сдают нервы, и я вдруг задумываюсь, всегда ли плитка на полу была красного цвета. Но держусь. Вдох глубокий, выдох медленный. Упорядочить мысли, привести всё в порядок. Мне нельзя нарываться. Нить слишком плохо привязана к зубу. А по ногам уже бежит холод, перед глазами гадкая ухмылка начальника Рэлма и его рука между моих ног. Стоп. Не те ассоциации, неправильные слова. И конфуз, случившийся в голове, несколько правит ситуацию, до тех пор пока в дверном проёме не появляется жирная рожа Марка. Намордник слетает. — Слышь, — громко ору я, тыча пальцем в негра, — собака сутулая! Ты чо тут нарисовался? Свентил нахуй, пока глаза на жопу не натянул. Опущенный, блять. — Айеро, хлебало закрой, — еле сдерживаясь, сквозь зубы цедит Берт. — Марк здесь будет, как потерпевшая сторона. — Потерпевшая сторона? — горло начинает саднить от ора, кулаки непроизвольно сжимаются. — Так он от природы такой урод, мне даже стараться не пришлось. — Марк сказал, ты угрожал ему расправой, — холодно бросил Берт, разбираясь с электрошокером. Он всегда всё держит под контролем, особенно сейчас, стоя спиной к целой толпе уголовников с развязанными руками. В традиционных тюрьмах его давно бы разорвали. — Чем? — развожу руками. — Зубочисткой? Так она через жир не пробьёт. — Почти, — противно оскалился Берт. — Тоже на «з» начинается – заточкой. — Блять, — меня как холодной водой обливает. — Этот ублюдок что, действительно, воспринял всё всерьёз, скрысил и побежал жаловаться «верхам»? Хэй, Марк, — привстаю на носки, но все, сука, выше меня и закрывают проём, пряча крысу. — Ты где, дружище? Зачем так радикально? Мог бы просто поменять обосанные штаны и жить дальше. Главное – сохранять лицо. Вернее, спокойствие на нём, даже если мозг подкидывает воспоминания из прошлого в виде наказания за найденную заточку. Передёргивает от страха. Берт спокойно, даже по-хозяйски обходит камеру, почему-то криво улыбаясь. — Разрешишь осмотреться? — спрашивает он. Случайно встречаюсь с глазами Дэйва, который перехватив взгляд мой, отрицательно, еле заметно покачивает головой. Хмурюсь. Сожалеет что ли? Но о чём? — Сколько влезет, — отвечаю, недовольно губы поджав. — Благо ныкать нечего. — Чист значит? — усмехается тюремщик. — Наиболее частые места, в которых прячут запреты*, обратная сторона стола, — после этой фразы один из дружков главаря подходит к моему столу и без стеснения переворачивает его. Ножка стола отваливается, разбивается чашка, разлетается еда, а я понимаю, что десятью минутами шмона дело не закончится. Это провокация. Пидоры знают, что я в любой момент заглючу, слечу с катушек и влезу в драку, что, собственно, и ожидается. Тогда ведь появится повод отличный отрезать яйца мне за нападение. Кусаю губу. Искренне ненавижу шмоны. Хоть плановые, хоть внеплановые. Хоть на похуй, хоть с пристрастием. Цель тюремного наказания в исправлении, но по иронии судьбы эти самые тюрьмы не подходят для содержания людей. Система прогнила, превратилась в устаревший отросток. Система неэффективна, чёрт возьми. Я должен чувствовать вину и искупление, но чувствую мощнейший стресс и страх. Не стыдно признать. Стресс от состояния несвободы, резкого сокращения личностного пространства, насильственной необходимости выстраивать отношения с людьми, которых не выбирал в круг общения своего. У меня нет гражданских свобод. Нет прав. Я уже чувствую превосходство других. Уже неровня им. Тотальный контроль, место главное в котором отводится силе. Грубой силе. У меня куча психологических травм – я поехавший. Псих. Они в купе с материальными ограничениями отрезают чувство самоуважения, выводят из строя защитные системы, ломают жизненные цели и чувство безопасности. Жизнь на блядской пороховой бочке. Заслуженно? Да лучше сдохнуть, чем жить при таком раскладе. А шмон – это отдельный, чуть ли не максимально травмирующий элемент для психики. Это унизительный процесс, постоянно напоминающий о бесправном положении, сужающий размеры своей территории до её полного отсутствия. В единственный клочок куска бетонного, который ты на условных правах считаешь своим, в единственное место, в котором мало-мальски чувствуются свобода и спокойствие, всегда могут ворваться. Перевернуть всё нахер вверх дном. Растоптать. Разрушить весь небольшой «уют», созданный с большим трудом и эмоциональной отдачей. Даже любовью. Испоганят, обосрут и бросят в лицо. Так что нервы сразу пошли по пизде. — В подушку ещё прячут не особо изобретательные, — мудак недолго крутит её в руках прежде чем, достав нож, прорезать и вытрясти небольшое содержимое к ногам моим. Протираю глаз, потому что левый уже ничего не видит из-за красноты. — Или в матрас, — повторяется участь подушки. — Нравится? Медленно втягиваю воздух ноздрями, еле сдерживая управление телом в руках своих. Колотит от гнева. Причём знатно. — Между книг забыл посмотреть, — сцеживаю слова сквозь плотно стиснутые зубы, нагло подняв взгляд и посмотрев тюремщику прямо в глаза, налитые ненавистью. — Точно, — сукин сын принимает вызов, и после его кивка один из уродов, сбросив все книги на пол, срывает полку со стены вместе с корнями. Звук отваливающихся кусков стены ещё долго бьётся в голове. — Теперь всё. Он круто разворачивается на пятках, а я еле успеваю одёрнуть руки и не наброситься сзади, начав душить. Чтоб у твари глаза лопнули. Никто бы не смог оттащить меня от его умирающего тела. Я бы наслаждался каждой грёбанной секундой, которую он пребывал в агонии. — Завтра в шесть приду снова – приберись к этому времени, — бросает он через плечо, собираясь уходить. — Берт, — окликает его один из элитных, когда главарь уже почти переступил порог. — Ну, что там ещё, — недовольно рычит он. Охранник неизвестный мне стоит возле сваленной кучи книг и что-то расчищает ногой. Блять. Спрятанная записка Пули и код к азбуке Морзе. Слышу глухие, долгие удары сердца собственного. Вот здесь я, конечно, очень знатно проебался. Нехорошо подставлять людей, доверившихся несмотря на стереотипы и предубеждения. За это поплатиться можно. Здесь выживают по принципу «принимай законы», иначе – наказывают унижением, а то и убийством: надзирателями или такими же заключёнными. Ради меня сделали исключение. Нельзя облажаться. Но к удивлению тюремщик слабо заинтересован в макулатуре и просто расчищает дорогу к вентиляционной шахте, находящейся на уровне пола. И тут ёкает у меня. Если от неразборчивых каракуль отмазаться ещё реально, то наличие спрятанной зубной щётки, у которой вместо ворса вставлено лезвие блестящее, оправдать сложнее. Эта красота лежит там с самых первых дней. Как я, сука, мог забыть? Заточку передают Берту, который выглядит максимально довольным. Он переводит вопросительный взгляд на меня. — Удобно лезвием зубы чистить? — спрашивает, вертя в руках. — Или как ты собирался её использовать? — Подойди ближе, — гордо вскидываю голову. Не боюсь я последствий. Некуда отступать. — Наглядно покажу. — Ты, малолетний выродок, угрожать мне собрался? — тюремщик, словно поверить ушам не может. Он за два шага пересекает камеру, подходя максимально близко, и разница в росте становится особенно ощутимой. — Игры закончились. И следующее мгновение я просто не успеваю уловить, потому что все ощущения сводятся к адской, раздирающей боли на щеке. Это буквально оглушает. Цветные пятна затанцевали перед глазами. Щека моя словно в огне, нестерпимая боль. Ладонь, которую подношу к пульсирующей коже, моментально становится влажной. И красной. Он полоснул лезвием по щеке. По ощущениям насквозь. Но не позволяют прийти в себя – стоит только раскрыть рот, чтобы проораться или даже броситься на кого-то, опережающим действием ещё один тюремщик вкалывает мне что-то прямо в мышцу. — Нахер ты это сделал? — злобно сплёвываю, заручившись твёрдым намерением теперь-то втащить каждому. Но тюремщик быстро отходит назад, а я плашмя падаю на пол, царапая подбородок. Вообще, всё начинает двигаться слишком активно, почти молниеносно, кроме меня. Моргаю. Ощущение не проходит – жизнь всё ещё, словно снятая в замедленном действии сцена. Открываю рот. Тяжело дышать, похоже на приступ астмы. Буквально хватаю воздух, втягиваю, как можно сильнее. Не лучше. Мне мало. Мне не надышаться. За грудной клеткой начинает болеть. Острая, ноющая боль. Всё тело то сводит бешеной судорогой, то расслабляет. Не могу почувствовать ноги. Живот резко крутит, накатывает тошнота. А я не могу дышать. Лица, предметы, стены – ничего не различаю, всё смазано. Ползу куда-то. Куски мелкие от упавшей части стены забиваются в рот, в нос. Всё вертится, долбанные американские горки. Изо рта бежит слюна, смешиваясь с кровью. Не разбираю звуков. Это дыхание моё или чужое, тело всё ещё моё или опять отбросило на затворки сознания? И, наконец, накрывает паника. Оглушающе, резко. Рваные клочки реальности смешиваются с воспоминаниями. Я не выберусь. Не выберусь. Страшно, до слёз, но от этого противно и стыдно. Беззащитен и слаб. Всратый мешок с костями и кровью, внутри которого не повезло быть мне запертым, работать отказывается. Бесполезное, отвратительное тело. Кто-то берёт руку мою. Стараюсь поднять голову и вижу образ матери. Она аккуратно гладит по локтевому сгибу и, чуть улыбаясь, нежно целует, хотя ощущается лишь лёгкое болезненное ощущение, словно ещё один укол. Линда. О, она была прекрасной матерью. Моё иссохшее сердце, покрытое рубцами от предательств, потерь, постоянно терзаемое нервами, внутренними конфликтами и противоречиями, слабостью и болью, начинает биться ровнее. Дыхание чуть восстанавливается, задерживается и паника отступает. Всё замирает. Мне не страшно. Тепло. Рука мамы ласково проводит по волосам, предметы возвращаются на свои места. А я лежу, как зачарованный, хоть и немного сломанный. Хотела бы она такой жизни для меня? Стоит ли гордость и принципы этого насилия? Продлить бы это мгновение ещё на чуть-чуть, пара мгновений. Мне нужно разобраться. Не сразу соображаю, что тело куда-то моё тащат и лицо мамы становится всё дальше, призрачнее. Реальность встречает холодом и тьмой в глазах. Лампы тюремные слабо режут светом, обстановка меняется. Мозг усиленно сопротивляется работе, отключает тело и сознание, считая происходящее слишком травмоопасным для шаткой психики. Ватность и в рассудке, и в теле, и в речи. Как же подтормаживает реальность. И впервые в жизни мне почему-то похуй. Спустя время приводят куда-то, опускают на мягкий стул. Пытаюсь прийти в себя и оглядеться – знакомый кабинет. Два огромных дорогих кресла, наверное, кожа настоящая. Приятный тёмно-коричневый цвет. Улыбаюсь. Отяжелевшая голова болтается на безвольной шее. Какая-то возня справа. Чьи-то голоса. Мужчина садится за стол напротив. — Он хоть что-то понимает? — спрашивает первый голос, от которого холод бежит по спине. Неприятно, болезненно, твёрдый металл. Знакомый безразличный тон. — Сомневаюсь, — отвечает голос второй. Это Берт. — Что за дерьмо у него на щеке? — Уэй бросает на меня взгляд быстрый и незаинтересованный, потом снова смотрит только на друга. Безразличие в голосе сменяет усталость, она же отражается в блёклых глазах. А я уже и забыл, что половина лица и большая часть шеи обмазана кровью, смешанной с грязью и слюной. После укола и боль притупилась. — Сорвался, — спокойно выдаёт Берт. — Сказал же – в любые места, кроме тех, что нельзя спрятать под одеждой, — начальник Рэлма говорит так, будто меня здесь и нет, и говорит о необычных вещах обычной интонацией. Что за мрак тут творится? — Вывел. — Верю. Но поэтому и я отправил тебя, как самого адекватного. А теперь это, — он тычет пальцем длинным в мою сторону, — будет иметь серьёзные последствия, причём очень вероятно, что в ближайшее время. — Уже понял. — Давай я напомню тебе, а ты ещё раз донесёшь уже до остальных, чтобы подобной хуйни больше не случалось: сначала думаем, потом делаем. Если бы ты ему, не знаю, пальцы на ногах отрубил или сделал это с кем-то из взрослых, – ни слова не сказал бы, ты меня знаешь. Но на лице, — Уэй не смотрит на меня. Вообще. Говорит, казалось, о ком-то абстрактном. Меня не устраивает, что я для него – пустое место. — Как ты теперь хочешь это исправить? У него половины щеки нет. Вот чёрт. Дайте зеркало – хоть полюбуюсь на лицо новое своё. Звучит пугающе, но ничего я не чувствую. Где, блять, вся реакция моя? Куда делись чувства? Почему я овощ? Что эти мрази вкололи? Внутримышечно. Пипотиазин*? Не было бы столько слюны. Сультоприд*? Возможно. Решили, вероятно, что у меня острая шиза или психоз, как раз агрессивность и раздражительность. Или всё-таки флуфеназин*? При раскладе любом, эта штука нехило так расслабляет. — Я… не знаю, — отвечает честно Берт. Усмехаюсь, насколько возможно. Мудло. — Зови Алана, — следует короткий приказ. Хлопок двери и тишина. Довольно долгая. Отключаюсь. Сонливость накрывает. Мне плохо. Тошнит, болит каждая часть тела. Уверен, они ещё и отбили мне всё ногами, пока был на встрече с мамой. Опять плывёт всё. Не знаю, один ли в кабинете. Слишком тихо, но тёмный силуэт, больше напоминающий тень, прямо перед глазами, реален. Он сидит передо мной на коленях. Ничего не вижу, мало что понимаю. Кто-то осторожно прикасается холодными пальцами к запястью, проверяя пульс. Плавно поворачивает голову мою в сторону, бережно взяв за раненный подборок, и рассматривает масштабы травмы. Присохшая кровь причиняет максимум неприятных ощущений, но не больше. Все нервные окончания притуплены. И снова холодные прикосновения шершавых пальцев, горячее дыхание. Через пару минут двое в комнату входят, судя по голосам. Мелькает белый халат. Садовник. — Ну, что тут у нас? — мягкий голос вправителя поехавших мозгов. Он пододвигает стул и садится напротив. Влажная ткань стирает кровь и грязь, отрывает приросшие куски бетона. Уэйд осматривает щёку, стучит чем-то по коленям, которые не особо хотят двигаться, светит фонариком ярким в глаза, считает пульс. — Мда. У меня есть курс по контролю гнева. Тебя записать? — спрашивает он у Берта насмешливым тоном. — Что с этим можно сделать? — мужчина закатывает глаза недовольно и складывает на груди руки. — Хули вы от меня хотите? Я не волшебник. Зашить – зашью, но настолько огромный шрам ничего не скроет. Уж очень глубоко резанул, — Садовник продолжает внимательно вглядываться в лицо моё. — Давайте молиться, чтобы не осталось келоидного рубца*. — Берт, блять, — начальник Рэлма недовольно стонет, закрывая ладонями лицо от бессилия. — Плюсом ко всему нужен будет отдых и спокойствие, хотя бы пару дней, — заключил врач. — Доведёте пацана до черты ведь. — В лазарете отлежится, — говорит уже спокойно Д. Уэй. — Денег на все лекарства выделю, только приведи его в чувства. — Что с его зрачками, кстати? Не уверен, что через такой крохотный просвет он хоть что-то видит, — спрашивает Алан, хмурясь. — И почему дыхание настолько тяжёлое? — Вкололи нервно-паралитик*, — отвечает начальник. — И флуфеназин сверху докинули, — добавляет Берт. Бинго. Только в какой момент был сделан ещё один укол, не могу сообразить. Хотя я сейчас вообще не могу сообразить. — Бензимидазол*? — Нет, миорелаксин. — Вы хоть додумались дозы снизить? — придирчиво-недовольным тоном спрашивает Алан, видя, как Уэй и Берт переглядываются. — Пиздец, мужики. Одно за другим. Подсказывает мне сердце, что не вывезет организм у него. — Вывезет, — уверенно заявляет Уэй. — Он, блять, нам всем назло выживет. Нельзя недооценивать ненависть – это сильный источник питания. — Дай бог. Позови парней, — просит Берта Уэйд. — Пусть доведут мне его до лазарета: буду сшивать кожу и прятать все ваши косяки. — К завтрашнему дню оклемается? — вдруг спрашивает Уэй. — Не думаю. Он тебе зачем? — Поговорить надо. — Сделаю, что смогу, — Алан жмёт начальнику руку, понимая, что спорить бесполезно, и удаляется. За ним выходит Берт, но его быстро останавливают. — Донесите его, пожалуйста, не роняя по пути и не задевая обо все углы, — спокойная просьба. — Лично прослежу, — слышится улыбка в голосе Берта. Чьи-то руки подхватывают тело и выносят. Проваливаюсь в очередное состояние бессознательное с мыслью последней об остром лезвии, привязанном к зубу и всё ещё находящемся внутри. ... 1. Запрет - краткое обозначение любых запрещённых в тюрьме предметов: заточек, средств связи, наркотиков, доносов, жалоб на администрацию, тд. 2. Пипотиазин - нейролептик. Уменьшает психомоторное возбуждение, психотический страх, агрессивность. Применяют при параноидной шизофрении, психозах с галлюцинациями, бреде, при маниакальных приступах, состояниях возбуждения и других психических расстройствах. 3. Сультоприд - нейролептик. Применяется при остром маниакальном психозе, строй стадии шизофрении с возбуждением, психозе (тревоге, бреде, агрессивности и раздражительности). 4. Флуфеназин - нейролептик. Назначается: шизофрения и психозы, особенно протекающие на фоне депрессивно-ипохондрических состояний, апатии и безразличия, включая купирование агрессивности и психомоторного возбуждения; невротические состояния, сопровождающиеся страхом, нервное напряжение. 5. Келоидный рубец - шрам, который имеет неровную форму. Он не сливается со здоровой кожей, а возвышается над ней. Они багровые или синюшные, проросшие кровеносными сосудами и с образованием узлов. 6. Нервно-паралитические в-ва - соединения, применяемые как поражающей элемент в хим. оружии. У Фрэнка средняя степень, поэтому наблюдаются затруднённое дыхание из-за расслабления мышц, нарушение восприятия обстановки, обильное слюноотделение, повышенное АД, рвота, схваткообразные боли в животе. 7. Миорелаксин и бензимидазол - это миорелаксанты центральные. Вызывают расслабление скелетной мускулатуры. В отличие от периферических, которые способны вызывать смерть из-за слишком сильного расслабления дыхательных мышц, они меньше влияют на дыхание и их детоксикация затруднена.