Хребет

      Впервые путь от душевой до комнат кажется настолько длинным, а лица тюремщиков настолько подозревающими. Пуля идёт рядом, чуть сгорбившись. В кармане его чуть позвякивают ключи, украденные у «элиты», которую мы благополучно заперли в той самой каморке. Мою кожу медленно покрывают мурашки из-за роящегося неприятного ощущения в груди, будто подойдя к самому краю пропасти, осмелился посмотреть вниз. Только вот в моём случае метафорической пропастью является Д. Уэй с грязной усмешкой на губах, в уголках которых застоялась капелька яда.       Мексиканец хранит дипломатичное молчание, поэтому у меня появляется шанс раскопать давно погребённую в пределах сознания паническую атаку и окунуться в её нежные объятья старинного друга. Она, словно кость, которую я, как собака, вечно старательно зарываю на заднем дворе до лучших времён, а затем преисполненный облегчением и радостью забываю. Но она, хитрая чертовка, вылезает каждый раз стоит мысли о Уэе проскочить в мозге, стоит ему появиться перед глазами или стоит ушам услышать его имя. Каждый орган чувств, получающий раздражение в виде начальника тюрьмы, считает своим святейшим долгом прибежать на задний двор, выкопать паническую атаку и носится с ней по всему организму.       Именно по этой незамысловатой, но максимально странной причине, которая до сих пор не даёт мне покоя, последние пару недель прошли в моральной агонии. Он стал появляться в нашем крыле часто. Непозволительно часто. Медленно спускался по лестнице, держа кисти рук в карманах штанов и нацепив эту дурацкую леденящую кровь, душу и яйца усмешку, раскованно входил в крыло и обязательно ненадолго останавливался, оглядывая владения. Потом пожимал руку одному из элитных охранников, и они вместе шли по нашему длинному коридору, как две ебучие модели по подиуму. Модели с оружием в кобурах и молниеносной готовностью выстрелить каждому в лоб. И всякий раз проходя мимо моей камеры, Уэй задерживал взгляд, словно бросая вызов, словно провоцируя.       Клянусь Богом, Уэй преследовал меня. Мы встречались в столовой, куда приходил он без единого видимого повода, в коридорах крыла «В», пока ждал я приём у Садовника, сидя на скамье возле кабинета с буквами позолоченными, на прогулке, на лестницах, в другом конце крыла, в местном импровизированном спортзале. Его долбанная усмешка была вездесущей. Единственным местом, где мы не пересекались, оставалась душевая комната. Но прежде чем раздеться я пару раз с дикой паранойей в глазах оглядывал каждую щель из-за страха, что он может спрятаться там и начать изучать мой член и задницу с мерзкой улыбкой, грязными мыслями и подозрительно двигающейся верх-вниз рукой. И стоя под теплыми, грубо бьющими кожу струями, я словно чувствовал его дыхание затылком.       У меня не было арахнофобии, был свободен от гемофобии, но я бесконечно страдал от Уэйфобии. И мне необходимо лекарство.       Пуля, про которого я уже и забыл, вдруг останавливается перед самым поворотом в крыло и поджимает губы, желая что-то сказать.       — Знаешь, а пойдём сейчас ко мне? — его указательный палец замирает в непонятном положении загоревшейся идеи.       — Понимаю, ты очень благодарен, но могу и подрочить – не надо подставляться, — отшучиваюсь, мгновенно получая смачный подзатыльник за слова. — Ай, блять.       — Портач, не будь идиотом, — Пуля закатывает глаза, словно начиная терять терпение. — Хочу научить одной штуке.       И он, чуть усмехнувшись, идёт дальше, оставляя меня в полнейшем смятении, потому что помимо влиятельной «крыши» у меня, видимо, будут ещё и уроки выживания. Эта мысль с лёгкостью перекрывает негодование от слова «портач», которым меня окрестили местные жители. Портач – не самое завидное погоняло, это не корона, кою можно носить с гордо поднятой головой, это долбанный жёлтый стикер, наклеенный, как в школе, старшаками прямо на лоб. Портач – человек, не умеющий ничего и лишь портящий окружающие вещи. Но это же не про меня.       Мы, сопровождаемые десятком удивлённых взглядов, в которых читаются немые вопросы, доходим до камеры Пули, находящейся в самом сердце крыла мексиканцев.       — У нас реально мало времени, — быстро говорит он, закрывая дверь и подходя к полке с книгами. — Скоро отбой.       — Поэтому ты решил прочитать мне классиков на ночь для лучшего сна? — совершенно не понимаю происходящего, но внутри всё трепещет от интереса и ладони потеют.       — Господи, да заткнись ты, — мужчина бросает на меня убийственный взгляд и начинает вытряхивать из книги, и без того разваливающейся в руках, маленький сложенный раз в пятнадцать лист бумаги. Он протягивает клочок мятый и садится, пододвинув стул к кровати, напротив. — Это азбука Морзе и обозначения букв на языке жестов. Плюс несколько целых слов для простоты.       На истерзанном, пожелтевшем листке формата А4 с чуть разорванными уголками действительно очень аккуратно и старательно выведены изображения того, как необходимо складывать пальцы, чтобы сказать что-либо, а ещё точки и тире.       — Так мы сможем общаться, если камеры заблокируют или рядом будут лишние уши, поэтому настоятельно рекомендую выучить, — поясняет Пуля, пока я с неподдельным интересом изучаю картинки. На мгновение всё кажется нереалистичным, особенно с краткой оглядкой на прошлое, напоминающее о себе свежей ещё довольно травмой психологической. Спустя столько недоверчивых взглядов, перешёптываний за спиной и гнилой ненависти я получаю доступ к чему-то по-настоящему стоящему, к чему-то, что даёт приятное ощущение принадлежности к группе. Жизнь в который раз показывает – получает тот, кто умеет ждать. — Возьми это на ночь, перепиши куда-нибудь и спрячь в надёжном месте, чтобы во время шмона не нашли, а оригинал обязательно верни. Такой хернёй владеют единицы, с ними потом познакомишься. Теперь иди сюда.       Он поднимается со стула и подходит к дальней части комнаты, где стоит унитаз и раковина.       — Видишь трубы? Вот эта, — мужчина указывает на тонкую трубу, идущую от раковины по потолку и выходящую из комнаты, уходя в стену, — огибает весь блок, проходит по всему левому крылу – это точно, так что мы с тобой поддерживать связь сможем. Эта, — он показывает на трубу возле толчка, — идёт через «зону» чёрных, ей лучше не пользоваться, но в крайних случаях без проблем. Каждая из дрен* имеет на стенках специальную сеть отверстий, расположенных на определенном расстоянии друг от друга. Там звук чище и звонче, мы используем его, как сигнал тревоги или для общего сбора. От батареи труба идёт в правое крыло и имеет общий слив с трубами в душе, так что и оттуда можно будет достучаться. Главное, услышать, — он громко шмыгает. — Ответ идёт, ну, в среднем секунд двадцать, смотря, насколько далеко «адресат». Стучи не сильно, трубы дренажные, а верхи контролируют. Услышат – пизды дадут. Так, — Пуля замолкает в тревожной задумчивости. — Что ещё? Попадёшь в изолятор или если в блоке будет спокойствие и бойницы оставят открытыми, общайся языком жестов со «своими людьми». Понятно?       — Предельно, — отвечаю, хотя понятия не имею, кто именно «свои» люди. — А мне просто стучать по батареи и ждать ответ?       — Да. Между буквами пауза секунда, между словами – три, — объясняет Пуля. — Ориентируйся на интуицию и правило «тук», как точка, «туктук», как тире.       — Понял, — смеюсь.       — А теперь прячь листок и на выход, — Пуля протягивает ладонь и, получив рукопожатие в ответ, продолжает: — ты теперь под моим крылом.       — На связи.       — Жду завтра.       Придя в комнату, первым делом обращаю внимание на сплетение канализационных труб, находя в них то, что было скрыто раньше. Эта удивительная сеть, пронизывающая весь блок, несмотря на совершенно непримечательный вид, служит живой артерией, пульсирующей и наполненной миллионом смыслов, сообщений и мыслей совершенно разных людей. Своя почта, рассылка новостей, долбанное хранилище чужих секретов прямо над головой, в непосредственной близости к охранникам, дразня их и играя со всеми пресловутыми правилами. Уэй явно такого не предвидел.       Сцепляю руки в замок за головой и улыбаюсь познанному открытию, находившемуся на расстоянии вытянутой руки от сортира. Интересно, знает ли Боб? Посвящён ли он в хитросплетение тюремных камер и секретных языков? Кто вообще в курсе? В голове десятки жужжащих вопросов, но единственный способ выпытать столь необходимые ответы для любопытства с манерами голодного волка заключается в завтрашнем дне, когда появится возможность расспросить Пулю. Или…       Чёрт возьми, да! В моих руках мгновенно оказывается металлическая ложка, а сам я уже сижу перед унитазом с совершенно идиотским лицом. Не дай Бог, кто-то откроет дверь и застанет эту прекрасную картину, на которой буду я с ложкой в руках, собирающийся стучать по трубе от унитаза. Второй рукой достаю смятый листок, и одновременно с этим в мозгу образуется бесконечная чёрная дыра, всасывающая все разумные мысли одной формулировкой «А о чём спросить-то?».       Ещё минут пятнадцать уходит на то, чтобы посидеть на холодном кафельном полу возле воняющего дерьмом и мочой толчка и поразмыслить о правильной постановке вопроса, разобраться в непонятной системе азбуки и придушить появляющуюся злость на корню. Собравшись с духом и трепеща от волнения, делаю первый удар. Выходит глуповато и неумело, слишком, как мне кажется тихо, и неуверенно. Естественно, ничего не происходит.       «Это Фрэнк», — я так старательно буквы в начальной школе не выводил, как сейчас выстукиваю эту дебильную фразу, то и дело тихо матерясь под нос. Закончив, наконец, разбираться с черточками и тире, на лице моём зажглась взволнованная улыбка, а в голове возник таймер, отсчитывающий двадцать секунд, отведённые для ответа. Но по их истечению ничего не произошло, от слова совсем. Возможно, слишком мало информации, слишком тихо или на связи никого нет. Отбросив все сомнения, начинаю выстукивать новый ритм. — «Приём, блять, это Фрэнк. Оглохли?».       Не имея ни малейшего представления о том, как обозначаются знаки препинания в азбуке и не найдя ответа в листе, отданном Пулей, решаю просто делать чуть более длительные паузы. Сообщение отправлено, и двадцать секунд снова отсчитываются. Но в ответ тишина, раздражающая и пугающая. Прикладываю ухо к трубе в надежде, что звуки настолько тихие, что их не расслышать просто так. Но всё ещё слышен лишь пар, закипающий со свистом в моих ушах от злости.       Рывком поднимаюсь с колен и сплёвываю на пол, хватаясь за голову, не до конца понимая, зачем влиятельный и видный человек, которому я, к тому же, спас жизнь, проделывал весь этот спектакль. Случайно вспоминаю о давно спрятанной заточке – инструменту наказания. В глазах краснеет, и истеричный смех прорывается наружу. Меня снова наебали?       И вдруг еле различимый металлический звон прорывается через взбудораженную злостью пелену, окутавшую сознание, и тихонько отдаётся в ушах чётким, стройным, словно выверенным годами строем «туктук-тук-тук-тук». Хватаю листок бумаги и карандаш, стараясь успеть записать как можно больше, но дрожащая рука не подчиняется, поэтому рисунок получается максимально кривой и уродливый. Сигналы прекращаются, а я сажусь расшифровывать полученное сообщение, вернее его кусок, потому что часть потерялась ещё и из-за непривычно быстрой передачи.       «Не шуми».       Просто послание, но радости от самой ситуации и гордости хоть отбавляй. Ложусь на кровать, не расправляя бельё и не снимая кроссовок, и вглядываюсь в потолок, чувствуя, как легонько покалывает кончики пальцев, а в ушах до сих пор стоит тихий гул. Точка-тире, точка-тире.       — Отбой! — доносится из коридора, и через пару минут замок на двери камеры защелкивается. Надо будет с утра обязательно расспросить Пулю обо всём.       Но с утра камеры не открываются, и будит меня не раздражающий визгливый крик женщины-охранника, как обычно, а недовольные матерные выкрики заключенных, глухие удары и непонятная возня.       Не открываются камеры и к обеду.       Шесть вечера. Я пытаюсь рассмотреть что-то в бойницу, но видно лишь пустой коридор и озверевшие глаза других преступников, совершенно непонимающих происходящего и раздражающихся от этого ещё сильнее. Нам не приносят еду, не объявляют о начале свободного времени, будто вся тюрьма, вернее её руководство нерадивое забыло о существовании заключённых.       Подхожу к двери и безрезультатно дёргаю за ручку, в надежде глупой на что-то, видимо. Дверь естественно не поддаётся, хотя видно, что створка, выдвигаемая ключом, убрана, значит, нас не закрыли на ключ. Автоматически блокирующиеся двери? Но где провод и зачем в таком случае показуха с утренним и вечерним закрыванием камер? Девять вечера. Проходит целый день, прежде чем желудок издаёт первый болезненный стон. Гул недовольных стих, в коридоре необыкновенно тихо. Странное, заглушающее мысли спокойствие окутывает крыло. Там, за толстой стеной и металлической дверью, в коридоре, всегда патрулируемом зэками в часы свободные, тюремщиками с их бестолковыми разговорами, да хоть напевающим песни уборщиком, совершенно никого нет. Все вымерли.       Я исходил комнату вдоль и поперёк, измерил расстояние от каждого предмета до двери и обратно, возвёл его в квадратный корень, разделил на три седьмых и выцарапал ответ гнущейся во все стороны ложкой на стене возле слов «ненависть» и «убью всех». Достав чуть изодранный блокнот и вытащив завалившуюся за кровать ручку, начинаю делать небольшие заметки, ведь это первый раз в тюремной моей практике, когда двери просто блокируются. Напрашивается лишь один вариант: они заблокированы автоматически, то есть издалека, потому что начальник тюрьмы посчитал слишком опасным и рискованным делом пускать в крыло своих подопечных. Почему? Чтобы на них не напали.       В полночь, когда желудок уже начинает ненавязчиво постанывать, до меня доходит. Все нити, все догадки замыкаются на нас с Пулей, на тех, кто избил «элитных» верхов, наверняка вызвав гнев праведный. Двери заблокировались на следующее утро, ведь раз напали уже и на «элиту», то довольно самонадеянно подпускать к заключённым обычных смертных. Уэй не дурак, поэтому, как только его псы придут в себя и ткнут пальцем в обидчиков, он придёт по наши души, пока решив закрыть всех.       И вот это плохо. Действительно, мать вашу, плохо.       Торчащие пружины кровати сильно впиваются в правый бок, оставляя к тому же небольшие царапины на покрытой мурашками коже. Кто-то без остановки общается по системе труб, но усталость и невнятное чувство вины или волнения не позволяют включиться в процесс. Я лежу, с головой накрывшись одеялом из-за смертельного холода, и, поджав колени к самому подбородку, слушаю траурные завывания желудка. Батареи, когда-то горячие и согревавшие камеру, сейчас ледяные. Вместе с отоплением отключили и воду, причём и горячую, и холодную. Периодически по трубам прогоняют воздух, что заставляет вскакивать и с измученным выражением на лице, светящимся все же надеждой, проверять вентили, чтобы затем, сплюнув, с досадой ложиться обратно. Когда камеры не открыли на второй день и на третий, пришло осознание, что пора начинать экономить энергию и, самое главное, воду. Я могу справиться с постоянными болями в суставах и мышцах, головокружением, слабостью и подавленным настроением, вызванными внезапным голоданием, я могу прожить без еды, но не без воды.       Пить приходиться три раза в день по два глотка, больше не позволяю себе, ведь из трёх двухлитровых бутылок с водой, предназначенных для чаепития, осталась одна, а хер знает, как долго это ещё продлится.       Из коридора то и дело доносятся крики и моления о еде, воде, тепле, обо всём том, что банально необходимо для выживания. Раньше, когда батареи грели, одеяла несильно спасали от прохлады каменных стен, теперь же они и вовсе выглядят, как издевательства.       Я на полном серьёзе чувствую, как перестраивается мой организм, как он меняется, приспосабливаясь. Чувство даже лёгкого голода исчезло давно, однако нет ощущения здоровья, наоборот, усилились, причём значительно симптомы заболевания, как от какой-нибудь простуды или ОРВИ только без температуры и насморка. Исключительно на психологическом уровне эти состояния похожи. Речь замедлилась, мыслительные процессы почти не протекают, конечности не двигаются, лишь иногда непроизвольно дёргаются. Само восприятие времени, ощущение себя в пространстве изменилось. Так что я просто лежу на кровати, залипая на фиолетовые круги на стене.       — Откройте двери, суки! Или жрачку вынесите, — орёт кто-то, долбя кулаками в дверь. — Мой сосед сейчас сдохнет!       Из сообщений по зашифрованному каналу (по трубам) узнаю, что водные запасы, которых намеренно естественно никто не делал, практически у всех иссякают, люди начинают сходить с ума. В такие моменты я благодарен, что живу один.       Камеры, коридоры, да всё крыло провонялись стойким, резким запахом пота, ведь около сотни мужиков лишились душа, и ацетона, который выдыхают все из-за закисления организма. А ещё дерьмом воняет, потому что его просто нечем смыть в туалете. Вся эта мерзость гуляет по крылу, и я уже практически забыл, что такое свежий воздух и как он ощущается, ведь вентиляция еле работает, вяло поддерживая дыхательные процессы на минимальном уровне. Мы как в инкубаторе.       Однажды посреди ночи, ничем не отличавшейся от предыдущих, когда крайняя степень моего одиночества медленно перетекает в откровенное безумие, камера вдруг наполняется излишне ярким светом, как будто от прожектора или маяка. Глаза начинает резать, а мозг, вернувшись с перекура, начинает медленно соображать с помощью глазных яблок, что дверь просто отъехала в сторону. Разблокировка прошла успешно.       Но я не предаю этому значения, принимая поначалу за очередные сверхреалистичные галлюцинации изморённого голодом сознания, ровно до тех пор, пока не замечаю, что дверь напротив тоже разблокирована, а по коридору начинают шнырять туда-сюда удивлённые и затравленные лица.       Первая и несколько последующих попыток подняться, увенчиваются грандиозным провалом, потому что тело просто оседает назад на кровать, не чувствуя достаточной твердости в ногах, а кромешная тьма, появляющаяся перед глазами, явно не сопутствует успеху. Всё же поборов слабость и чертовски сильную боль в мышцах и суставах, беру полупустую бутылку с водой и выхожу из камеры, щуря глаза от слишком яркого света.       Десяток таких же ватных тел слоняется по коридору в поисках еды или воды у соседей. Выглядит, как зомби апокалипсис в тюрьме: люди с бледными, иссохшими лицами, с заторможенными движениями и малопонятной речью бесцельно бредут куда-то. И даже не смотря на общее хуёвое откровенно положение дел расовое разделение сохраняется. Смешно и грустно.       Но не это сейчас заботит. Нужно добраться до камеры Боба, проверить – жив ли он. Впервые путь до него кажется таким длинным, вся моя энергия, накопленная и сохранённая за девять примерно дней в позе эмбриона, расходуется моментально.       Мужчина лежит на кровати лицом к стене и дышит настолько редко, что на мгновение допускаю мысль о его смерти, покрываясь волной мурашек неприятных. В камере полнейший бардак: разломанный стул, сброшенные с полки книги, у многих из которых вырваны листы, разворочена постель, – он явно немного разнервничался.       — Боб, — зову его, падая на колени возле кровати и легко толкая в плечо. — Оживай, блять.       — Фрэнк? — мелькает удивление в голосе его. Он долго мычит, переворачиваясь на другой бок и разлепляя глаза, где читается абсолютное ничего, потому что мужчина явственно не понимает, что происходит. Он кладёт свою ладонь на моё лицо, неприятно щипает и трясёт за щёку, глупо улыбаясь и не обращая внимания на сопротивление.       — Ты дурак, что ли? — презрительно бью Боба по руке, заставляя прекратить. — Какого хрена ты всё ещё слюни пускаешь? Вставай, диета окончена.       — У тебя есть еда? — с надеждой спрашивает Брайар.       — Вода, — сухо отрезаю, разбивая мечты друга. —Или думаешь, я еду прям в камере выращивал? Кстати, сначала чуть было не решил, что ты сдох.       — Ага, пару раз тоже думал, что засыпаю в последний раз, — признаётся Боб, поднимаясь с кровати, принимая воду и игнорируя мои фразы. — Как люди сидят на месячном голодании? Это же пиздец.       — Ну, не знаю, — пожав плечами, отвечаю. — По-моему, мы просидели столько же.       — Не-а, — он тычет пальцем в отметки, выцарапанные на стене. — Одиннадцать дней, считай половина. Слушай, а я походу похудел, — он кладёт кисти рук на брюхо своё и забавно трясёт.       — Боб, ты не ел больше недели, было бы странно, если бы ты стал толстеть, — и мы оба глупо улыбаемся: у меня нет сил на остроты, у него – на передразнивания. И всё же, наблюдая за тем, как парень пьёт, отмечаю про себя, что его штаны спортивные действительно болтаются низко на бёдрах, а футболка выглядит, словно растянутой. — Пошли, заглянем кое к кому в гости.       — Куда ты опять вляпался? — с тяжёлым придыханием спрашивает Боб, выходя из комнаты и следуя за мной. Грузная походка его гулким эхом доносится до слуха, отражаясь от каменных стен.       — В смысле «опять»? — хмурю брови и оборачиваюсь через плечо, чуть замедлив шаг. Только сейчас при ярком свете ламп огромных становятся заметны тёмно-синие мешки под глазами парня – последствие недосыпа.       Мы никогда не обсуждали это вслух, находя этот факт очевидным, естественным и не требующим особого внимания. Мы, словно на чувственном уровне однажды кивнули друг другу и забыли о произошедшем. Я понимал Боба без слов, которых он всё равно никогда не мог подобрать, и принимал таким, какой есть, за что каждый раз видел отблеск благодарности в глазах его.       Ничего удивительного в том, что психопат здесь не только я, нет. Тюрьма, как самый страшный сон, меняющий мышление и мировоззрение, как самое тяжёлое, непосильное испытание, отбирает лучшее, забирает душу и калечит. Однажды попав сюда, обратного пути нет, кто бы что не говорил. И если там, за стенами высокими с колючей проволокой, никто не ждёт, не удерживает в сознании, легко навсегда остаться заключённым, только уже в своей голове. Всем нужен «якорь».       Но Боба никто не ждал.       — Какой смысл ещё можно вложить в эту фразу? — он несколько раздраженно закатывает глаза. — У меня такое ощущение, что вот это всё, — парень обводит рукой коридор, намекая на блокировку дверей и почти две недели без еды, — случилось не без твоего участия.       — Не то, чтобы вляпался, — поняв, что прижимает, даю заднюю. — Скорее, в хорошем смысле.       — Тогда какого хрена я лишился жировых запасов на зиму? — Боб остановился.       — Это были запасы на зиму? — насмешливо приподнимаю бровь, останавливаясь тоже. — Ну, какого хрена ты встал? Пошли давай.       — Пока не скажешь, куда, — он выдержал небольшую паузу для придания речи весомости. — Не сдвинусь с места. Мне проблемы не нужны.       — Да блять, — чувствуя сильное раздражение, ругаюсь. Какого хрена всё не может идти так, как надо. — К Пуле.       — К Пуле? — Боб мгновенно подбегает ближе с удивлённым выражением лица, словно желая разделить какой-то секрет. Голос его становится намного тише. — Главе мексиканцев? Ты больной? Что ты наделал?       — Спас его жопу, — рычу в ответ.       — Он теперь твоя крыша?       — Да. А теперь ты можешь закрыть рот и просто идти за мной?       Изредка оглядываясь на зомби-заключённых с мрачными лицами и белыми губами, оставшийся путь мы преодолеваем в тишине, потому что Бобу нужно время на принятие информации, её обработку и прочее дерьмо. Он не из тех людей, которые могут сразу реагировать на событие. Нет. Он может сидеть день, два, да хоть неделю, обдумывая и оценивая произошедшее, чтобы затем совершенно неожиданно для всех выкрикнуть, наконец, сформированную точку зрения, и совсем не важно, что это случится посреди разговора и будет вообще не к месту. Все уже забудут о драке в коридоре, но не Боб.       — Эй, Льюис, — зову я сокамерника Пули, появляясь в дверях. Льюис – мексиканец небольшого роста с тёмными вьющимися волосами. Ему далеко за сорок. Он всегда выглядел очень худым и болезненным, но теперь это, пожалуй, помножилось на несколько раз. Мужчина, как обычно, сидит за столом с книгой в руках. — Где Пуля?       — Где Пуля? — повторяет зачем-то он. — Хороший вопрос.       Мы с Бобом переглянулись.       — Что это значит? — спрашивает Брайар, хмурясь.       — Что возможно мы его никогда не увидим, — у меня сердце замирает, а внутри всё холодеет. За мной придут. — Забрали верхи пару дней назад и с тех пор никто не видел.       — Надо поговорить с Дэйвом, — раскидывая планы и предположения, перемешанные с внутренним дискомфортом и лёгкой паникой, обращаюсь к Бобу. — Он точно должен что-то знать.       — Младший брат! — услышав чей-то громкий оклик, поворачиваюсь вправо и вижу Белку, идущего в мою сторону с распростёртыми объятьями. С недавних пор он считает, что имеет право называть меня «братом», потому что нашёл какое-то удивительное, заметное только ему сходство между нами. Он радостно улыбается Бобу, пожимая его ладонь, и затем сгребает меня в медвежьи объятья, несмотря на мою кислую мину.       — Ещё раз заставишь нюхать твой пот, срежу тебе все татухи ночью, — огрызаюсь, отталкивая.       — Да, ладно, Айеро. Подыграй, — он, на мгновение становясь абсолютно серьёзным, шепчет, а потом снова заходится в смехе, совершенно сбивая с толку. — Льюис, старик, как дела? Так рад, что ты не помер.       Белка и ещё четыре арийских брата заходят в камеру. Мы с Бобом переглядываемся ещё раз и заходим тоже, дверь за нами закрывается.       — А теперь рассказывай, во что ты вляпался, — строго произносит Белка, смотря прямо мне в глаза и слишком кардинально изменившись в лице. Всё остальные тоже внимательно слушают, почти не моргая.       — Что за беспочвенные наезды? — складываю руки на груди.       — Беспочвенные? — буквально вызверился Льюис. — Помни, на чьей территории, щенок.       — Как ты меня назвал, мудак мексиканский? — здоровенная красная вспышка закрывает половину картины мира, но ладонь уставшего и вымученного Боба твёрдо удерживает возле стены.       — Фрэнк, — тихо говорит Брайар, зная, что, несмотря на агрессивные выкрики и возню возле Льюиса, желающего преподать урок, слышу лишь его голос. — Он прав. Никто не знает, где Пуля.       Это немного отрезвляет. Прихожу в себя. Спустя минуту все рассаживаются на кровати, стулья и пол в абсолютной тишине.       — Будем ждать Опри? — интересуется Боб, сидящий со мной на полу, у Белки.       — Нахрен он здесь? — щурю глаза, переводя взгляд с одного на другого и не особо понимая причину, по которой старина Опри должен явиться собственной персоной.       — Нет, — говорит Белка, доставая сигарету из-за уха. Один из братьев подносит ему огонёк зажигалки. — Ему ваще хуёво после голодухи-то. Возраст, — он пожимает плечами, как бы давая тем самым исчерпывающий ответ.       После его слов дверь открывается, и в камеру заходят дед Мияко, предводитель азиатской братии в тюрьме, и несколько его подручных.       — Слышь, свалите, а. И без вас воздуха мало, — выкрикиваю, мгновенно получая удар локтём в бок от Боба. — Блять, больно! Я серьёзно: камера метр на метр, а здоровых мужиков в ней уже восемь. Куда этих-то?       — Ты себя за здорового мужика считаешь? — насмешливо косится в мою сторону один из арийских братьев.       — Да.       — В тебе и семидесяти килограмм не наберётся, — все уже откровенно смеются.       — Да пошли вы, — закатываю глаза. — Так нахер вы припёрлись-то? Тут собрание только для белых.       — Язык прикуси, щегол, — обращается ко мне Мияко с совершенно спокойной рожей, будто просто поздоровался. За последние пару минут в сторону мою прилетело слишком много оскорблений и выпадов, поэтому после этой фразы все вновь вскакивают на ноги, начинают орать друг на друга и пытаться растащить меня и людей Мияко по разным углам. Успокаивать друг друга приходится долго. Сначала мы с дедом не можем оставить друг друга в покое, потом арийцы и мексиканцы вспоминают старые распри и у всех в глазах горит огонь ненависти. Но все вроде рассаживаются, пока кто-то не решает, что сказано было слишком мало. Начинается переход на личности и наносится пара ударов. Снова.       — Так, ало! — громко выкрикиваю, поднимаясь на ноги, пока две банды вновь переходят к попыткам удушить друг друга уже не словестно, а физически. — Я начал – я и закончу, иначе мы, блять, никуда не уедем. Дед Мияко, извини, что харкнул тебе в лицо и пытался отпиздить, — тот удовлетворённо кивает и извиняется за «щегла» в ответ. — Мы собрались здесь не на чаепитие, потому что мы – не клуб лучших друзей. Пропал человек, который всем нам был важен с эмоциональной точки зрения или экономической, не важно. И вот это нас объединяет. Нужно разобраться с тем, что происходит, как можно скорее, а для этого все должны включиться в процесс и на одну ёбанную секунду забыть о ненависти.       Обвожу всех взглядом, замечая одобряющий еле заметный кивок Белки.       — И что предлагаешь? — спрашивает один из азиатов.       — Мы с Бобом пойдём потрещать с Дэйвом – он сто процентов в курсе каких-нибудь новостей, — объясняю, почёсывая голову с чуть отросшими волосами. — Льюис, пусть твои люди поговорят с чёрными, чтобы они узнали у людей на воле, что там слышно.       — Мы тоже можем помочь с этим, — предлагает один из людей деда, получая согласие от своего предводителя. — У меня за решёткой есть друзья, которые могут сказать, как это всё выглядит со стороны. Ну, тип, что в газетах пишут и пишут ли вообще, что местные говорят.       — Было бы неплохо, — киваю.       — С чего мы должны его слушать и уж тем более выполнять распоряжения? Он даже не авторитет** — спрашивает один из приближённых Белки, уважаемые ариец с удивительно карими глазами и густыми тёмными волосами.       — А мне интересно, кто такой Дэйв? Который раз слышу его имя, — пожав плечами, бормочет Льюис и толкает Боба в плечо, чтобы получить ответ.       В комнате опять поднимается невнятный гул: все быстро включаются в разговор, активно размахивают руками. И мне становится противно смотреть на этих взрослых мужиков с небритой щетиной на щеках, размытыми, выцветшими татуировками, которые разводят настоящий курятник как шалавы на трассе, куда водил однажды Тефлон за деньгами.       Медленно отхожу к стене и складываю руки на груди. Губа верхняя пару раз презрительно дёргается, потому что не хочется находится даже близко к этому балагану, не то, что участвовать в нём или разгребать, успокаивать. Кажется, будто если подойти ближе, то эта грязь испачкает и меня, расползётся по рукам. Не хочу уподобляться. Поэтому когда все, наконец, закрывают рты, с недовольным лицом тяжело вздыхаю, но вдруг в глаза бросается до абсурда очевидная вещь. Ещё пару недель назад было сложно представить, что банды разных рас пересекают банальную условную границу между зонами «белых», «азиатов» или «мексиканцев». Они всегда так остервенело ненавидели друг друга, доходя до открытых столкновений и поножовщины в столовой, плевали друг другу в лицо при случайном столкновении в коридоре, а теперь… спокойно сидят в одной комнате, хотя в обычных условиях разнесли бы всё, аргументируя это фразой «на дух их не переношу».       — Так вот где все, — двери камеры вновь распахнулась, являя нам трёх огромных негров и Марка, как их ублюдского предводителя. Он с нарочито тупой улыбкой и псевдофилософией в голосе стоит в дверном проёме, сложив руки в области паха.       — Да ёбаный в рот, — ругаюсь, всплёскивая руками. — Тебя-то каким ветром занесло? Нет, серьёзно. Вы то все шарахаетесь друг от друга из-за цвета кожи, то собираетесь вместе, как ни в чём не бывало.       Марк смотрит на собравшихся сощуренным взглядом, будто только обратив на это внимание. Похоже, понимает он сейчас ровно столько же сколько я.       — Марк, — успевает сказать Льюис прежде, чем я продолжаю свою тиранию. — Зачем пришёл?       — Да мне бы с мальцом поговорить, — отвечает он, тыча в меня жирным пальцем.       — О чём? — удивлённо спрашиваю. — У нас дел общих нет, так что разговоры вести не о чем.       — Что ты кипишуешь сразу, Айеро? — интересуется Марк, сверкая глазами хитрыми и убирая руки в карман. — Мы тут все взрослые люди.       — Если я был взрослым, то загремел бы сразу сюда, а не через «малолетку»***.       — Но сейчас ты здесь, — приглушённо и угрожающе говорит он. — И относится к тебе будут как ко взрослому. Или хочешь поблажки?       — Чего доебался до парня? — вмешивается один из азиатов, подходя ко мне. — Других занятий нет?       — Твоё какое дело? — все резко перешли в режим мгновенной готовности к драке. Все голодные, уставшие и злые, как собаки. Никто не чувствует себя хорошо.       — Он прав, — вдруг говорит Льюис совершенно дикую, по моему мнению, вещь. В смысле он согласен с Марком, на лице которого тут же пролетает довольная усмешка? Мужчина откладывает книгу, встаёт из-за стола и медленно подходит к азиату, резко рванувшему меня защищать. — Это не твоё дело, Тхан. Это моё дело, потому что, если ты, — обращается он к Марку, — станешь беспредел устраивать на моей территории, оставаться крайним я не желаю.       — Так, никаких проблем, — нигер поднимает руки в примиряющем жесте. — Мы отойдём поговорить на нашу территорию.       — Но тогда это станет волновать меня, — включился в разговор Белка, складывая руки на груди. И я вдруг ясно ощущаю чувство защищённости непонятной.       — Дозы хочешь лишиться? — буквально рычит на него Марк.       — Я заплатил до конца месяца, так что даже не думай прерывать трафик, — холодно отвечает Белка. — Или я наведаюсь к тебе в самый неподходящий момент.       — Но кто-то должен ответить за произошедшее, — сдержанно отвечает преступник, намекая на блокировку дверей и всеобщую «оздоровительную» голодовку, хоть и понимая, что у него с жалкой стайкой поддержки за спиной на территории мексиканцев нет прав и шанса. — Иначе отвечать придётся всем.       Демонстративно громко кашляю, добиваясь внимания с поганой улыбкой на губах.       — По законам вашей тюрьмы я несу ответственность за косяки только перед своей расой, то есть перед арийскими братьями, а для остальных – остаюсь нетронутым, — с ядом выплёвываю фразу в жирное лицо Марка, который буквально давится словами. Их ебучие законы прикрыли мне жопу. — А раз арийцы сидят спокойно и не дёргаются, то тебе остаётся лишь мечтать о расправе, гневно дроча свой член по ночам. Или собираешься нарушить законы? — победно улыбаюсь в оставшиеся двадцать девять зубов.       Все внимательно смотрят на Марка.       — Если бы вы чтили заветы «старших»*, я бы тебе ноги целовал и перестал бы быть зудящей занозой в мошонке, но это путь, который ты выбрал, порядки верхов, которые ты поддерживаешь, Марк. А даже если мерзкие руки твои доберутся до меня, максимум – отпиздишь до лазарета. Но я выживу, восстановлюсь и приду по твою блядскую душу. Я возьму спрятанную заточку и распорю твоё жирное брюхо.       — Что здесь происходит? — слышится чей-то знакомый голос.       Нигеры расступаются перед Пулей, медленно ковыляющим к камере. Выглядит мужчина не лучшим образом: следы побоев на лице, кусок мяса, наспех сшитый, вместо губы, прихрамывающая нога. И во всём образе тусклом его лишь окровавленные бинты на правой руке привлекают внимание.       Похоже, кое-кто остался без пальцев.