Срывая маски

      Евгений Владимирович снова приблизился, и холодные пальцы коснулись моего подбородка. Не вздрогнуть в тот момент было невозможно, вот и я дрогнул. То ли от страха, то ли от осознания собственной беспомощности, не знаю. Единственное, что на тот момент получалось чётко осознавать — его губы всё ближе, а я, скованный стальными цепями бессилия, не могу с этим что-либо поделать.       Когда между нами оставались уже считанные сантиметры, он заговорил:       — Ну и что же ты не кричишь? — Преподаватель вновь сверкнул провокационным оскалом и выжидающе взглянул мне в глаза.       В его голосе, как и всегда, чувствовались горькие ноты надменности и чего-то ещё, не такого едкого, более мягкого.       Смотреть ему в глаза было невыносимо, как и на губы, которых коснулась лёгкая улыбка, потому пришлось отвернуться. Однако Евгений Владимирович, цыкнув языком, властно повернул мою голову обратно. Теперь он держал меня сильнее, обращая всё моё внимание на себя. В этот миг растерянности минутный страх преобразился в раздражение, и я не выдержал:       — И долго мне ещё терпеть твои выходки? Ну и мерзкий же ты тип! Господи! — Выпалил я всё на одном дыхании, отважно глядя в глубокие глаза цвета виски.       Он явно не ожидал такой дерзости и даже на секунду, казалось, растерялся, а потом резкое движение с его стороны заставило меня трусливо зажмуриться, ожидая худшего. Однако вместо предполагаемой затрещины, я лишь ощутил что-то мягкое на губах. Замешкался, когда же он, прикусывая, настойчиво просил ответа. Минутная слабость, и вот его язык уже обвил мой в жадном поцелуе.       Нужно было отстраниться. Прервать то, что не полагалось делать преподавателю и его студенту. Однако хотелось ли мне этого? Желал ли я всем своим нутром отринуть от манящих уст и обжигающего тела, что столь сильно вжимало меня в батарею? Не знаю.       Всё нутро то прошибал озноб, то обдавало жаром. Казалось, лихорадит, но я прекрасно понимал, то была явно не болезнь. Евгений Владимирович, как и предполагалось, также не смог упустить эту тонкость, и прервавшийся всего на миг поцелуй продолжился вновь, только теперь в сопровождении ласк.       Его рука скользнула в мои штаны и почти тут же встретила то, что искала. Вставший колом «вопрос» судорожно вздрагивал под внезапным напором ласк и, моля о нечто большем, уже становился влажным. Крепко обхватив член, она принялась двигаться. Вначале медленно и аккуратно, а после — прерывисто и небрежно, словно издевалась и оттягивала приближающийся конец. Задыхаясь от переполняющих меня чувств, я сам не знал, чего желать. Его пальцы то сильнее сжимали плоть, то, словно дразня, лишь легонько дотрагивались до головки члена и, снимая с неё капельку смазки размазывали её по стволу. Под новой волной натиска, приятный спазм разлился внизу живота, и от моей самоуверенности не осталось и следа.       — Боже-боже, какой плохой мальчик, — как всегда забавляясь, прошептал куда-то мне в шею Евгений Владимирович, но руку из штанов так и не вынул.       Он до последнего ждал, когда я закончу, чтобы вновь продолжить мои унижения. Ведь, как оказалось, то, что произошло с пару минут назад — разминка перед тем, что предстояло еще испытать.       Резким движением он стянул мои штаны полностью и не побрезгал даже трусами, которые, спустя секунды, отправились следом. Когда он наблюдал за моей беспомощностью, в желтовато-карих глазах плясали дьявольские огоньки. Евгений Владимирович, не скрывая, наслаждался происходящим и даже не пытался утаить, что с удовольствием бы присоединился, однако, почему-то с мазохистским удовлетворением продолжал оставаться пока лишь наблюдателем.       Его пальцы коснулись мошонки, и я почувствовал, как от головки за ними потянулся влажный след. Дыхание по-прежнему было сбитым, и с шумом выдыхая, я до конца не мог сообразить, что ещё от меня хочет этот упырь.       Покрывая шею поцелуями, он ластился, подобно здоровенному коту. Тёплому и невероятно ласковому. Как не странно, в этот раз я совершенно не чувствовал от него запаха алкоголя. Лишь дурманящий аромат одеколона, заставляющий меня впадать в эйфорию на протяжении всего семестра, окутывал со всех сторон.       Свободной рукой задрав мою майку, он губами прикоснулся к торсу и медленно принялся опускаться ниже. Удачно устроившись ещё в самом начале между моих ног, он с лёгкостью пресекал жалкие попытки вырваться, но на коже всё равно оставались красные следы.       За всё время он почти не проронил ни слова. Это было так не похоже на знакомого мне препода, совершенно не в его духе. Ведь раньше бы тот не упустил и возможности, чтобы хоть как-то задеть или унизить меня, а сейчас был полностью поглощён своим занятием. Казалось, он отыскал новый, более действенный способ доводить своих студентов до ручки.       — Перестань, — сквозь тяжёлое дыхание взмолился я, ощущая, как Евгений Владимирович подушечками пальцев проходится по внутренней стороне бедра.       Однако преподаватель, совершенно не обращая внимания, продолжал, только взял уже выше. Теперь кончики пальцев, не стесняясь, касались ягодиц и словно ненароком, вскользь, проходились по напряжённой дырочке.       — Зачем ты это делаешь? У тебя же есть староста, чего ты от меня-то хочешь? — голос дрогнул, и я понял, какую ошибку совершил.       Евгений Владимирович немного приподнялся, чтобы наши глаза были на одном уровне, и не без удивления спросил.       — А что, ревнуешь?       В них не было сарказма, а во взгляде и толики надменности. Выжидая ответа, он даже прекратил своё занятие, хотя, кажется, полностью отказаться от него так и не смог.       — Нет, с чего бы мне это делать? — оправдывающееся затараторил я в ответ.       Хотя, если честно — ревновал. От мыслей, что они могут быть вместе, сносило крышу, и в душе, словно что-то выедая, поселился неведомый ещё тогда для меня зверь. Сейчас размышляя об этом, думаю, он там был не один. Зависть, бродившая рядом, не смогла пройти мимо и тоже оставила в ней след.       Староста — Оленька — хоть ещё и была студенткой, но их отношения были нормальными, совершенно естественными, в отличии от наших. Ведь она девушка… Они могли не прятаться и не скрываться. Могли открыто говорить обо всём, когда же мы, в свою очередь, должны были, словно крысы прятаться у него дома от посторонних глаз и надеяться, что никто никогда не узнает о происходящем за дверями этой квартиры.       — Правда? — с недоверием протянул он, возвращая меня в реальность, и я, скорее машинально, тут же закивал головой. — Ну ладно.       Последние слова прозвучали как-то печально, нежели равнодушно, и я почувствовал, как преподаватель возвращается к прежнему занятию.       — В любом случае, не переживай. Сегодня все мои мысли будут только о тебе…       Сначала легонько, без нажима, пальцы принялись поглаживать дырочку, когда свободная рука обхватила уже упавший член. Стараясь двигаться синхронно, Евгений Владимирович потянулся ко мне, но в последний момент, будто передумав, склонился, и я ощутил, как его горячий язык коснулся головки. Тело словно прошибло разрядом, и с губ слетел наградный стон. От кончиков и до самой макушки пробежали маленькие электрические импульсы, заставив потерять дар речи.       Евгений Владимирович, оставшийся довольный подобной реакцией, обхватил меня за бёдра и потянул немного на себя. Теперь ему стало ещё проще приводить свой план в действия.       Его губы коснулись члена, заставив ощутить жар дыхания, которое обдавало уже возбужденную плоть, и единственные здравые мысли, оставшиеся в голове, полностью покинули сознание. Было совершенно невозможно устоять, даже перед тем, как он легонько надрачивал мне рукой, поэтому, когда, играясь языком, тот взял его в рот — я оказался совершенно бессилен. Палец, до сего момента легонько поглаживающий дырочку, без предупреждения вошел в меня, открывая мне нечто новое.       Сложно передать словами чувство, которое тогда довелось испытать. Им можно было только наслаждаться, где-то в глубине души сгорая от стыда и собственного бессилия.       Я дёрнулся в попытке освободиться, но ничего не получилось. Лишь холодный металл сильнее впился в ослабевающее запястье.       — Прекрати, пожалуйста — совершенно не узнавая собственного голоса, шептал я, прекрасно понимая, что просьба останется без ответа.       Уж слишком тихо выходило молить о пощаде, уж слишком громкие стоны заглушали и без того жалкие мольбы.       Я бродил где-то на грани собственного сознания, боясь раствориться в охватывающем тело наслаждении, оттого и не заметил, как сильно впиваюсь своей свободной рукой в обнаженную спину экономика, оставляя на ней багровые царапины.       Ласкающие губы и добавленный второй палец внутри меня, каждым своим движением отдаляли здравый смысл на второй план. Потому, сейчас хотелось лишь одного — его. Такого едкого, беспринципного и совершенно лишённого морали человека, который давно занял мысли. Холодного, безразличного, но в тоже время невероятно горячего и очень чувственного.       Движения ускорились, и я больше не в силах терпеть, почувствовал, как меня пронзила долгожданная истома.       — Я засужу тебя за изнасилование, — простонал я, пока тело охватывала блаженная дрожь. — Чёртов извращенец!       — О, вы только посмотрите, кто заговорил. — Он упал рядом со мной и руками дотронулся до горящих то ли от стыда, то ли от смущения щёк. — Правильнее было бы сказать «за действия сексуального характера». Кстати, в свою защиту хочу добавить, свершённые действия направлены на лицо, достигшее совершеннолетнего возраста, да то, не особо оказывало сопротивление. Нет, я бы даже сказал, что «истец» также получил удовольствие и вовсе не кричал, как обещал ранее.       Пока преподаватель говорил какие-то сложные слова, я же с новой силой заливался алой краской, понимая, насколько тот прав.       — О, кажется, ещё и стонал и почти просил, чтобы я не останавливался… — Не унимался тот, словно мы уже находились в зале суда.       Вот теперь Евгений Владимирович снова стал собой. Особенно это ощущалось в последнем предложении, которое пропитали самодовольствие и ирония.       Казалось бы, сейчас самое время забиться в дальний уголок вселенной и подавлено плакать о потерянной совсем недавно чести, но нет. Когда этот паршивец всё же пришёл в себя, мне безумно захотелось высказать всё, что я думаю о таких «методах воспитания». Однако стоило только открыть рот, чтобы произнести ответную колкость, сгенерированную моим маленьким мозгом за столь короткие сроки, как это хамло уже покинуло комнату, кинув мне пару ключей от оков. После этого бесчинства, сотворенного с моим всё ещё невинным телом, самым логичным решением было бы отправиться в душ. Так я и сделал, как только наручники с характерным лязгом упали на тёплый кафель.       Пока прохладные струи воды сбегали по дрожащему телу вниз, голову снова и снова навещал один и тот же образ. Такой навязчивый, но подозрительно приятный. Взгляд, позволивший лишь однажды смотреть в мои глаза снизу. Странно было не только появление улыбки, в момент, когда я вновь прогонял в памяти лицо Евгения Владимировича, но и то, как трясло тело. Дрожь не могла вызвать едва ли прохладная вода. Так колошматило меня впервые, может ли это оказаться тем, чего я так сильно боялся?       Сколько пробыл в ванной комнате? Не знаю. Однако когда я вернулся на кухню, только уже одетый, то заметил на столе одинокую, но ещё не початую бутылку коньяка с предельным количеством звёздочек. Нужно было освободить разум и дать передышку нервной системе, что и подтолкнуло меня на отчаянный шаг.       Жадно вливая в себя горячительный напиток, сначала я не почувствовал его крепкости и лишь самонадеянно продолжал лакать алкоголь прямо с горла тары, пока на кухне, позади меня, вдруг не раздался свист.       — Вижу, ты так и не усвоил урок… — С усмешкой проговорил препод.       Я поперхнулся. Пожалуйста, только бы не последовало «наказание»…