Узник

      Джухён чувствовала, как что-то противоположное жизни, постоянно поедает её изнутри, вселяет одиночество и вместе с тем тяжесть. Бэ не любит холод, но он постоянно преследует её и напоминает о своей необходимости. Когда Джухён не спится, когда бессоница растирается под глазами темными кругами и когда кошмары будят принцессу посреди ночи с испариной на лбу, она скидывает с себя многослойные одеяла, открывает нараспашку окна и двери, позволяя прохладе забрать всякое тепло. Тогда ступни мёрзнут, превращаясь в куски льда, сквозняк или забредший ветер кусает за оголенные плечи, но такова цена за обманчивое спокойствие и усмирение постоянно всплывающей истерики.        В такое время взгляд Джухён казался безучастным, отчужденным, измотанным от неизменной внутренней борьбы, но она знала, знала для себя, что каждый раз в ней оставалась вера. Вера в тепло, тепло с феноменально-иной силой где-то глубоко внутри неё.       Пламя маленькое, настолько крошечное, что одно его существование стояло на границе тонких иллюзий и наоборот, твёрдой уверенности, не оспоримое ни одним законом природы. Пламя удивительно драгоценно, стихии не интересны муки тела, стихия жаждет терзаний чего-то более сложного, неоднозначного, неуловимого — души. Пламя греет душу. Пламя, подаренное матерью при рождении, пламя, позволяющее не окоченеть окончательно от беспощадных северных ветров, пламя отожествляемое с чем-то высшим и бессмертным.       Пламя, которого как думает Джухён, уже нет.       «Что-то, где-то», — злобно думает Бэ, еле шевеля ледяными губами. «Ничего нет. Ты одна. Тебя ничто спасёт, потому что человек, который тебя любил, который мучительно хранил в своей утробе, который был единственный в своём роде — мёртв». Пламя, возможно, потухло. Потухло, причем не сегодня и не предыдущим рассветом. Оно умерло той снежной зимой, когда смерть стояла совсем рядом, за спиной и с ехидством дышала в загривок. «Заберёт меня?» Нет, смерть забрала маму, вырвала из родных объятий грубо и жестко, дала понять, осознать ничтожность человеческого существования. Все они — всего лишь люди, простые, слабые, хрупкие, подвластные времени, что не скажешь о холоде.       Холод непоколебим. Суров.       Он тянется за ней годами, захватывает мир, и как бы Бэ ни старалась сохранить в себе нечто истинное, первородно-чистое, сейчас Джухён понимает — бесполезно.       Смерть, кстати говоря, обрушилась на Джухён разными, пестрящими красками.       Алой кровью на бледных губах, снежной бурей с торчащими из земли высокими елями, лавандовой сиренью, шелковой лентой, сосновым гробом, белым искристым снегом и голубым небом, но Джухён запомнила смерть, как полупрозрачную серую кожу, под которой больше не бьётся жизнь.       Джухён запомнила смерть, как человек без веры. Без души. Перед ней не раскрылась красота круговорота жизни, погребного мира, о котором безостановочно говорили слуги, дабы утешить потерянное дитя. Джухён слушала, но не понимала, ей было просто больно.       «Моя маленькая госпожа, жизнь никогда не имеет конца, наш путь труден, тернист, но вечен. Умирает слабое тело, а то, что здесь», — старая прислуга тогда игриво тыкнула пальцем ей в грудь, туда, где билось сердце. «Здесь ничто не умирает. Мы просто возвращаемся домой, на небеса, к звёздам-матерям, к звёздам-отцам. И ваша мама тоже идёт туда, моя принцесса. Помните, любите, но не держите и не тревожьте её душу». Слова старухи ласкали слух, убаюкивали, зашивали раны, но Джухён всё же оттолкнула морщинистую ладонь и с горящими от слёз глазами заявила:       «Моя мама хотела быть со мной!»       Хотела, я знаю, а ты, глупая старуха, плетёшь мне сказки, — шептала детская обида, ведь кому нужны эти звёзды на небе? Они далёкие, молчаливые, почти что мёртвые, лишь светятся красиво, но какая разница? Леса красивы. Озёра, птицы, облака. Глаза любимых. Ладони мамы. Много что красиво в этом мире и маленькая Джухён уверена в том, что если уж выбирать, то не нужна ей никакая ночная россыпь звёзд.       Кажется, уже тогда, в далёком детстве, она избрала путь, обрела себя, свой взгляд на мир, и как бы она ни старалась жить по гласу наивного народа, как бы ни старалась верить и любить, она не может.       И сейчас она также злится, кричит, изнывая от боли: «Нет во мне ничего, ясно?!»       Боль Джухён не имела возможности измениться, утешиться, перетечь во что-то лучшее. Боль Джухён сидела в ней, ужасно гнила, гноилась и вопила.       Сейчас, смотря на Тэхёна, она вдруг понимает — о, истина — что разочарованная усталость, скука, безынтересность — самоубеждение.       Самоубеждение в том, что она, хоть и на время, свободна от знакомой ярости и яда мыслей. — Какого это, вновь обрести брата?       Джухён ждёт отзеркаленных чувств, эмоций, хотя бы поток вопросов, злости, агрессии, недоумения, всё то, что обычно делает Тэхёна уязвимым, когда дело касается семьи. Бэ со злорадством замечает, как спокойное дыхание обрывается на долгие секунды, как вздуваются ноздри, морщинится лоб, стискиваются кулаки. Момент жалкого восторга потухает быстро, не успев толком и разжечься; она ждала эмоций Тэхёна, как горную лавину, беспощадно рушащую всё на своём пути, но он предательски молчал. От Тэхёна веяло миром. Никаких разрушений, катастроф, лишь обличение себя.       Пленник не спешит, собирается с мыслями и, видимо, берёт их под контроль, раз не набрасывается и не винит. Он сдерживает себя, но говорит отзывчиво, от чистого сердца, и Джухён не знает, с чего она удостоилась такой чести и одновременно груза — получать взамен на корысть ничем не защищенное сердце, гулко-бьющееся, горячее, слишком слабое для её безрассудных демонов. — Как будто начал заново дышать. Намджун — моя душа, кровь и плоть. Я благодарен высшим силам за спасенную жизнь брата, он — единственное, что у меня осталось и будь у меня выбор… Нет, случись у меня выбор, я бы отдал себя за него. — Тебе не придётся, — Джухён не выдерживает, прерывает поток горячих слов, потому что Тэхён хоть и искрится правдой, но всё-таки лукавит. Он, сам того ни замечая, молча глотает воздух там, где сквозит предательским «но». Губы искривляются в усмешке. Скорее всего, он просто не признаёт это в себе. Не признаёт пляшущих чертей по другую сторону открытых глаз.       Взгляд Джухён ощущается как стихийное бедствие, всепоглощающее и крушащее оно надвигается на Тэхёна и раскрывает свою пасть, и Ким не может, как бы ни хотел, скрыть своих истинных эмоций.       Джухён — звёздное небо и то, что за ним, за тонкой границей допустимых возможностей, Джухён — своевольность, Джухён — отражение, обманчиво-холодное море, чьи глубины опасно попросту узнавать, Джухён — не его друг.       Тэхён напоминает себе об этом раз за разом, но каждый раз обжигается и попадается на крючок, вступает в негласную игру, где нет победителей, но преимущество остаётся на стороне принцессы. И прямо сейчас Джухён словно насмехается над ним, над его растерянностью, непониманием и расцветающим на щеках стыдом. Джухён разглядывает сомнения и то, что пленник пытается скрыть своей искренней любовью. За одной правдой прячется другая и Тэхён бухтит, это его право — размышлять, знать, но недоговаривать! Это его чувства, его брат, его предательство, так почему она смотрит так, словно он — уличный торговец, безбожно лжёт?       «Всё сказал? Бросил пыль в глаза? А теперь раскрой мне своё уродство, покажись, дурак».       Джухён порою и понятия не имела, как много говорил за неё её взгляд.       Тэхён вздыхает. Злится, стыдится своего смущения.       Джухён не нужна красивая монетка, но всё же… Зачем ему она? Зачем раскрываться перед тем, кто не даёт ничего взамен, кто забирает и при этом заставляет думать «Тебе повезло, что я тебя выслушала, а теперь уйди прочь».       Ах да, Тэхён вовсе позабыл, что он - повязан. Официально, по всем законам.       Вдох. Выдох.       Если и нужно признаться, то в первую очередь — себе.       Тэхён любит Намджуна и эта любовь непоколебима. Она не омрачена ложью, но не однобока. Тэхён признаёт в себе гиблое одиночество, страх, безнадёжность и, с появлением старшего брата, всего этого не должно было быть, точно не должно — знай об этом отец, он бы насупился, разозлился, ведь учил сыновей совсем другому, но Тэхён не узнавал ни себя, ни брата.       Да, младший Ким должен доверять Намджуну как доверял прежний Тэхён, должен признавать в нём опору, являться ею самому, но чем больше пленник об этом размышляет, тем больше приходит к неизбежному выводу — он изменился.       Когда прежний — другой — Тэхён избрал дорогу приключений, свободы на морских долинах, а не блеск позолоченного дворца, Вубин неохотно поддержал идею младшего, а если точнее — был упрямо против. Вубин ругался, в пылу гнева отказывался считать себя отцом глупого мальчишки, обзывал волчонком, дитём природы, и вместе с тем под его рукой рос правильный Намджун. Намджун был похож на отца, его интересовал дворец и правила игры, но он, мало того, что не осуждал и не зазнавался, так еще и нередко навещал младшего братишку.       Намджун был тем, кто замечал, как рос Тэхён, как он становился сильнее, как следовали за ним другие; Намджун не видел в Тэхёне безрассудство и баловство, как говорил Вубин. Он видел мальчишку с неограниченными мечтами, он видел дрожавшего юношу со страхами и детскими обидами и да, он видел, как этот юноша становится мужчиной. Настоящим, с силой не только в крепких руках, но и в сердце. — Кто вам рассказал? Ли Сугын? И что Вы теперь намереваетесь делать, зная… обо всём? — осторожно вопрошает пленник, ведь даже у стен есть уши. Осторожность и терпеливое спокойствие срывают последние цепи. — Возможно, Ли Сугын, — мягкий голос становится тише. — Что я намереваюсь делать? А что я могу? — злодеяние пагубно и сладко. Джухён знает, но остановиться не может. — Сообщить отцу? Сдать не только твоего братца, но и всю общину? Отправить на казнь вас обоих? Чего ты ждёшь от меня, Тэхён?       Руки пленника от сказанного чуть подрагивают и словно бы не знают, за что схватиться, что сжать до глухого хруста, разбить, сломать; но Тэхён не мог ничего поделать, он не должен настолько сильно оголять свои чувства, эмоций, хотя где-то в горле висит животный крик и желание схватить Джухён за плечи, нет, за горло.       Её шея тонка, изящна, предназначена для кисти, холста художника (что не скажешь об её остром языке), но никак не для грубой мозолистой ладони пленника, «предателя» и отчаявшегося безумца, который давно забыл, что правильно, а что нет. — Хотите разозлить меня? — Нет, но у меня, видимо, получается. Так что, тебе по нраву моё предложение? Я навещу Его Величество, поведаю об очередной государственной измене за его спиной и, пожалуй, всё. Для тех, кто посягается на трон, всё кончается смертной казнью. Разве что, могу дать слово, что вы будете неразлучны с братом до самой смерти. — Ваше Сиятельство… — Думаешь, ничего не получится? Как только сдвинусь с места, либо ты, либо Ёнджо перережете мне горло? Мне совсем некуда деваться, ах да, ведь… Тэхён не выдерживает.       Поток жестоких, сумасшедших слов сдавливает голову, кровь гулко стучит в жилах, перед глазами пелена. Сказать совсем нечего, хочется лишь заткнуть, лишь бы не слышать омерзительные угрозы, лишь бы эти губы не шевелились и молчали. Он издаёт странный звук, не то рык, не то хрип, перед тем, как схватить Бэ за плечи, больно вжать большие пальцы в стык между ключиц и услышать короткий всхлип от прострелившего насквозь напряжения. Джухён морщится и ждёт боли большей, но Тэхён пока не переступает черту, вместо этого он подаётся вперёд и валит девушку на раскиданные позади книги.       Ненависть. Он пылает ненавистью, но молчание позволяет сморгнуть пелену безумия. Что она себе позволяет? Смеет угрожать жизни Намджуна? Намджуна, которого он вновь обрёл совсем недавно, а точнее этим заходом солнца? Кем она себя возомнила, посланником небес?       Она — никто! И если она встанет между ним и братом, он… Он… Что он сделает?       Тэхён медленно выдыхает скопившуюся тяжесть.       Так, нужно успокоиться. Взять себя в руки, освежить мысли чем-то здравым.       Джухён — игрок и говорила она все эти гадости не всерьёз. Да, нужно удержать эту мысль в голове, чтобы не сделать что-то непоправимое.       Когда Тэхён поднимает взгляд, то замирает с придыханием. Все возмущения застывают в горле, язык болтается во рту. Хватка мгновенно ослабевает и ему становится дурно. Плохо. Джухён лежит под ним со вздёрнутым в вызове подбородком, бледно сжатыми губами, но глаза… Её глаза горят обидой, злостью и слезами.       Потрясение тяжестью ложится на живот. Тэхён не может сорваться с оцепенения, пока Джухён не, выдергивая руку, собирается ударить, но не бьёт. Лишь отводит взгляд и, как кажется ему, пытается вернуть прежнее самообладание.       «Мы похожи», — разжевывает мысль в голове Тэхён и от горького послевкусия хочется сумасшедше рассмеяться, потому что — о, боги — как же они похожи! Никто из них не способен здраво поступать, контролировать, прятать сокровенное. Они хрупки под напором собственных раздумий, подвластны домыслам и самоуничтожению, но главное — одиноки. Одиночество сдирает с тебя все вопли, одиночество ломает самых стойких и отрешенных, одиночество раздирает Джухён также, как и любого другого обычного человека. — Думаешь, ничего не получится? Как только сдвинусь с места, либо ты, либо Ёнджо перережете мне горло? Мне совсем некуда деваться, ах да, ведь… — Что вы хотели сказать? — хрипло переспрашивает Тэхён, когда ему удаётся перекрутить в голове поток бессмысленных, истеричных угроз принцессы. Как бы она ни пыталась скрыться за воображаемым щитом лжи и злости, трещины способны перевернуть игру за считанные секунды и «победитель» перепишет на себя клеймо проигравшего. На данный момент, трещиной долго выстраиваемого обмана является сама Джухён. Её чувства. Непреднамеренная искренность и истина. Желая солгать, Джухён призналась, желая солгать и запутать его — она открылась и сделала шаг вперёд. — Слезь с меня и оставь в покое. — Нет, раз уж начали, то договаривайте, — упрямо отвечает пленник и вглядывается в лицо напротив. — Чего Вы боитесь? Чем напуганы настолько, что впадаете в безумство? — Я не впадаю в б… Безумство?! — голос заметно вздрагивает и Джухён с возмущением цепляется за неприятное слово. Тэхён не собирается переводить тему, потому остаётся спокойным. — Да, безумство. Иначе назвать не могу, так что объясните. Что Вас тревожит? — Не твоё дело, не смей забываться. — Вы угрожаете моей жизни. Жизни моего брата. — Не всерьёз, — Джухён отводит взгляд так, словно чувствует вину, но Ким думает, что это побочные проявления ущемленной гордости. — Звучали весьма убедительно. — Имею право.       Джухён не хочет говорить о себе, о своих поступках, о том, что произошло несколько минут назад. Она знает, что до сих пор не в трезвом рассудке, что раскалена, слаба, эмоциональна, что внутри всё горит и в горле ком не сходит. А разъяренный Тэхён, готовый сломать её лишь одной своей рукой, внезапно спокоен и умиротворён.       Джухён прекрасно понимает, что перешла определенную черту, где не отмахнуться тяжелым изматывающим днём или случайностью, итогом наложившихся ситуаций, нет, то, что натворила она таким не объяснить, потому что… это личное? Да, это чертовски личное между ней и Ким Тэхёном, это личная душащая обида, злость, настоящие чувства без подоплёки от глубин одной потерянной души до другой.       Джухён не «остыла». Ей по-прежнему хочется всё разрушить, уничтожить то, что подчеркивает её слабости, буквально выводит грязью на чистом белом холсте.       Бэ не знает, насколько хорошо и ясно Тэхён сейчас видит её, но, вероятно, он не совсем дурак. Далеко не дурак, потому что смотрит он на принцессу не только внимательно, испытующе, в глубинах больших глаз водится… жалость? От внезапного прозрения хочется захлебнуться воздухом, но Джухён молчит. Молчит и чувствует, как чужая жалость медленно заполняет всё пространство между ними, как она окутывает её тело серым туманом, но не убаюкивает, не успокаивает, а проедает насквозь. До самых костей. — Ты недавно спрашивал меня, чью сторону я приму, верно? — Джухён ничего не хочется говорить, но что-то подсказывает, что нужно изъясниться в своих намерениях в первый и последний раз. Поставить точку над тем, что гложет, злит, будоражит. Избавиться от того самого «личного», потому что, Бэ Джухён, о чём ты думаешь? Вам не стоять плечом к плечу, вам не быть ни друзьями, ни товарищами по бою, не разделить одну жизнь и не иметь в ней значимого места. И всё же, случись всё иначе, по божьей прихоти или совпадению, будь они другими — более счастливыми, менее одинокими, побитыми — встреть Джухён его в других обстоятельствах, не теряй Тэхён близких и не теряйся в далёких морях, они бы были… хорошими друзьями? Смотрел ли он в этом несбыточном, невозможном мире с доверием или даже с любовью? Улыбалась ли она, чуть искреннее, нежнее, теплее? Всё возможно и близко к соблазну, но такой мир — игра воображения, не реальности. — Да. — Я не могу ответить. Пока. Я не ты, понимаешь? — Мы похожи, — глухо отвечает Тэхён, на что Джухён усмехается и слабо мотает головой. — Нет, теперь нет. У тебя есть или скорее появился Намджун. Брат, ради которого ты готов убить любого, хоть Его Величество. Тебе есть за кого бороться, есть за что держаться и есть, с кем бежать или биться в бою. Но такого нет у меня, теперь-то понимаешь? — Подожди… — Раз просил, дослушай, — тут же прерывает его Джухён со строгим взглядом. — У меня есть семья. Ненавистная, нелюбимая, страдания Инхён — моя сладкая дрёма. Я никогда не признаю в ней друга, но и биться с ней собираюсь иначе. По домыслам Ли Сугына и, как я вижу, по твоим, я должна немедленно принять вашу сторону. Твою. Но тогда… тогда я даже не знаю, что делать, за что держаться, против кого и зачем идти. У меня нет никого, слышишь? А если я решусь пойти с вами, то у меня не будет даже ненавистного дома, дворца. У меня не останется ничего, никого, я — стану ничем, считай мертвецом, а так, так у меня хоть семья. Семья по крови, не по сердцу, но всё же я хочу оставаться в ряду живцов. Так что, когда ты просишь меня принять решение и просишь сделать это немедленно, знай — мне нужно время. И даже мой выбор может оказаться не по вкусу ни тебе, ни Ли Сугыну.       Тэхён никогда не был её поддержкой, надёжной опорой, другом, единомышленником, точнее, он никогда не заявлял о таком, что понятно по обстоятельствам, окружавшим их всё это время: Джухён забрала мальчишку к себе в качестве слуги, срастилась с маской монстра, когда Ким находился в нестабильном состоянии и точно не нуждался в провокациях и оскорблениях со стороны незнакомого человека. Да, они были незнакомы, может слышали когда-то имена, пересекались взглядами, но никогда не запоминались, а пути и интересы не сходились. Между ними и вправду ничего не было, кроме презренной ненависти, происков выгоды, отчаяния, зла. Не самый лучший фундамент для построения дальнейших отношений, а точнее никакой — с такими чувствами легче заклеймить друг друга вечными врагами и разойтись, но нет. Что-то получилось. Да, они сотворили что-то из ненависти, корысти, отчаяния и это «что-то» не совсем безнадёжно-ужасное. Дитя получилось странным, не светлым и чистым, просто странным. В нём проявляется как жестокость, гордыня и животное уродство, так и сострадание, человеческое понимание.       В этом и суть их отношений с Ким Тэхёном. Нет преданности, любви и клятв, нет ничего — гадай по взглядам и хороводу чертей, но тем не менее Джухён чувствует ответственность. За всё.       Возможно, игру начала не она, боже — явно не она. Бэ вмешалась, забрала чужое, сокровенное, кровное и потому вступила в поле битвы. Она может служить лишь чьей-то пешкой, потому что за ней нет ни войска, ни семьи, ни человека — никого.       Она одна.       И всё же между ними есть что-то тонкое, еле уловимое. Нечто хрупкое, что грузом сидит внутри и выламывает рёбра. Джухён не нравится и сейчас необходимо избавиться от этого. От угрозы.       Тэхён смотрит на неё сверху и все эмоции читаются на его лице. От непонимания до желания выговориться, потому что Тэхёну надоело держать всё в себе. Надоело выслушивать и наблюдать. — Вы ошибаетесь, — казалось бы, буря чувств, что съедает здравый рассудок, сеет вокруг беспорядок, готова и способна на тысячу слов — острых, обидных — равные стрелам, они пролетают повсюду, бьют по незащищенным местам и сочатся ядом, но реальность совершенно другая. Буря не рушит поселения, не сносит чужие крыши, не уничтожает леса, буря, неожиданным образом, контролируется. — Вы ошибаетесь, если сочтёте такую жизнь вместо одиночества. Думаете, так будет лучше? И почему же? — Я же говорю, что… — Так пугает одиночество? — Тэхён сдабривает вопрос слабой усмешкой. — Никогда не думал, что вы… Нет, ты такая, Джухён.       Возмущение заглатывается моментально, когда Ким произносит её имя, при этом смотря с такой яростью, осуждением, как будто она — обычный человек — должна быть неоправданно выше простых человеческих страхов. С чего бы? Разве она выкована изо льда? Обязана равняться его ожиданиям? Не разочаровывать? К черту. К черту всё. Они похожи, были похожи, но теперь нет. Тэхён другой, у него теперь есть целый мир в лице Намджуна, ему больше не понять. — И что с того? — сухо выплёвывает Бэ и внезапно хватает Тэхёна за ворот помятой рубахи. — Не вздумай меня учить, ясно? — Если думаешь, что оставаясь в стороне, оставаясь тут, тебе станет легче жить — ошибаешься. Ненависть поглощает, не мне ли не знать? — Не вздумай меня учить, — пальцы всё крепче сжимают ткань одежды, но силы медленно иссякают. — Не прошу. Велю, как слуге. — Плевать, — зло отвечает Тэхён, перехватывая чужое запястье. Она не слушает, не пытается услышать, лишь скалится и прячется в своём коконе. Тэхён прекрасно её понимает, понимает нахлынувшие чувства и охватившее безумство, потому что еще совсем недавно сам был не в своём уме.       Джухён воспринимает появление Намджуна, как предательство. Предательство не данной клятвы, предательство, которое не имеет право на существование.       Самое худшее в том, что Тэхён, черт возьми, не предавал.       Одиночество — неизменный друг, но сказать об этом он никак не мог. — Ты всё ещё служишь мне!.. — Бэ будто трясёт звонкой цепью, показывает на ком поводок, чтобы отрезвить, осадить и указать на место, но пленник догадывается — бесполезно. Он потерял голову — причем давно — и слышит лишь себя, свой затуманенный разум. — Слушаюсь и повинуюсь, — глухо рычит Тэхён, приближаясь к лицу напротив. — Ваше Сиятельство.       Тэхён сминает чужие губы в грубом, неуклюжем поцелуе и понимает, как много в этом взаимной боли, непокорности, нетерпения и мало любви, тепла, заботы. Он целует Джухён, желая забрать весь воздух, он целует так, словно хочет испачкать, очернить собой, поделиться частью грязных помыслов, коснуться чего-то неприкосновенного, чистого, утянуть вниз — в преисподнюю, доводя до исступления и долгого беспамятства. Повелевай своему слуге, попробуй, попробуй держать в узде безобразного, умалишенного. Давай.       Джухён тихо мычит в чужие губы и пытается оттолкнуть руками, но Тэхён в ответ лишь замедляется, переводит сбитое дыхание и целует вновь — более медленно, чувственно, трепетно, так, словно Джухён способна разбиться.       Всё кончается так же неожиданно, как и началось; Тэхён не дожидается скорых оскорблений, он отпускает Бэ и, пряча дрожь от переизбытка эмоций, молча покидает чужие покои. На сегодня нужно остановиться. На сегодня уже достаточно шокирующих событий и поступков, начиная от воскресшего брата, заканчивая… Джухён. Просто Джухён.