Белое и черное

Одно время в институте ходила шутка: «Сколько нефилимов потребуется, чтобы удовлетворить одного нижнемирца?» Ответов было много, и количество менялось день ото дня. И только раз Алек услышал ответ: «Хватит одного». Правда, после него шло уточнение: «Это если добавить парочку фейри и приправить их вампиром». Алек слушал эти шутки так же, как слушал Джейса после десятой рюмки текилы. Всегда стараясь держать в уме, что даже полная чушь нужна для чего-то в этом мире, иначе зачем бы природе создавать тех же утконосов. Но иногда, когда речь Джейса становилась тяжелой и медленной, на глаза то и дело наползали веки, а голова уже почти лежала на стойке, Алеку хотелось сказать: «Хочешь, я расскажу тебе анекдот?» И Джейс кивнул бы, клюнув носом. «Оказывается, я наконец-то счастлив», — продолжил бы Алек. Джейс поднял бы на него мутный, немного удивленный взгляд и спросил бы: «А в чем анекдот?» «Оказывается, на это потребовался только один нижнемирец» В отличие от шуток, сплетни ходили по Институту постоянно. После того, как в очередной раз спасешь мир или окажешься при смерти, обсуждение чужой личной жизни действует как Иратце. Алек относился к этому философски. Пока не обсуждали его, остальные были вольны обезболиваться так, как им нравилось. Последнюю сплетню принесла Иззи. В лондонском Институте оборотень обратил одного из нефилимов, с которым они встречались вот уже несколько лет. «Оборотня, конечно, будут судить», — говорила она, встряхивая головой. «Только толку-то теперь? Он же испортил ему жизнь. И не смотри на меня так, иногда надо думать, с кем спишь». И когда она в очередной раз гладила скрученный на бедре хлыст, а уголки ее губ поджимались в омерзении, Алеку хотелось ей сказать: «Хочешь, я расскажу тебе сплетню?» И она бы обязательно села, облокотилась на стол, подпирая ладонью подбородок, и посмотрела бы на него внимательными блестящими глазами. «Вот уже несколько месяцев, как моя жизнь здорово изменилась», — продолжил был Алек. «Так, а в чем сплетня?» — спросила бы она. «Я хорошо подумал, с кем мне спать, но не хочу, чтобы меня за это судили». С Магнусом было легко. По вечерам, когда на них нападала лень, Алек был до глубины души благодарен Магнусу за то, что тот может зажечь свечи одним взмахом руки и уставить столик горячими чашками. Так, что Алеку даже не надо было высовывать из-под одеяла ни одного пальца. И тогда он рассказывал ему и про Джейса, и про Иззи, и про своих родителей. Короткие истории, которые могли сойти за анекдоты. И длинные, вполне напоминающие сплетни. Магнус всегда слушал внимательно, не перебивая. «Как думаешь, ты когда-нибудь расскажешь им про нас?». Алек знал, Магнус никогда не спросит его об этом. Но иногда ему хотелось сказать: «Хочешь, я расскажу тебе правду?». И Магнус никогда бы не перебил его, никогда бы не остановил. «Порой мне хочется подняться по лестнице на второй этаж, собрать внизу весь Институт и заорать». «И в чем правда?» — только Магнус не стал бы задавать этот вопрос, потому что он прекрасно знал ответ сам. «Я никогда этого не сделаю».