Белое и черное

Кажется, первым был все-таки Рафаэль. Наверное, он всегда был прямолинейным: горячая кровь и все такое. Он первым спросил его — не осуждая, не обвиняя, даже без лишнего удивления в голосе. Спросил, как когда-то спрашивал, зачем Магнус повесил в спальне картину, на которой несколько охотников раздирало на части пойманного кабана. Словно он просто решил на всякий случай уточнить, что Магнус не слепой. — Ты уверен, что тебе нужен именно этот нефилим? И сперва Магнус хотел ответить резко, что-то из серии: «У тебя есть на примете какой-то другой?» Рафаэль щурился на яркий свет лампы в коридоре. Еще немного, и сегодня утром он встретил бы свой последний рассвет. Потому что нефилим, задержавший его у выхода из бара, никак не мог проверить его чип: тот сбоил. И по правде Магнус ни в чем не был уверен. И картину он снял после трех месяцев почти еженощных кошмаров. Только при одном взгляде на Алека, ему казалось, будто он жил не четыреста лет, а разве что разменял первый десяток. Вторым был Рагнор. И его вопрос уже был насмешливым, граничащим с издевкой. В ту минуту он был похож на лягушку, которая высунула свой длинный язык и понадеялась прихлопнуть муху одним движением. Даже глаза у него было такие же — большие, сверкающие и удрученные. — Да зачем он тебе сдался? Ты же можешь найти себе кого угодно! Только кто угодно не мог целовать вот так — словно он одновременно боится и одновременно не может сдержаться. Кто угодно не мог петь в его душе таким голосом, будто бы он изгоняет там всех демонов сразу. Кто угодно не стал бы покупать раз в неделю коктейльные вишенки только потому, что Магнусу не нравится вкус тех, которые получаются с помощью магии. И все это было таким бредом, который он не мог в здравом уме изложить Рагнору. Только все это вместе означало что-то, о чем он, впрочем, не мог рассказать ему тоже. Ведь тогда тот наверняка прихлопнет свою муху. Третьей стала Катарина. И в голосе ее было столько участия, столько горечи, что Магнус невольно отпрянул. Можно было подумать, она спрашивала его про эпидемию чумы в Европе или начало Первой мировой войны. — Что же в нем такого, в этом твоем нефилиме... И нет, он был совершенно обычным. И если бы Магнус не боялся кары небес, то даже добавил бы — примитивным. На его теле были выжжены десятки рун, они перетекали по коже, словно рисунок в песке, то и дело смываемый морем. И Магнус следил за каждой. Он чистил зубы по утрам, носил ботинки, а к концу дня у него была такая щетина, что подбородок огнем горел после первого же поцелуя. Он был абсолютно обычным. Но и Рафаэлю, и Рагнору, и Катарине он раз за разом отвечал: — Вы просто не знаете его. Он совершенно особенный.