Зарисовки на тему «Сексуального газовщика»

      — Хёнвон, что так долго копошишься? — слышу голос Хосока из прихожей и выхожу с виноватым видом.       — Руки от волнения трясутся, не могу галстук завязать… Не смотри на меня так, — дуюсь под натиском недовольного взгляда.       — Я конечно был бы не против, но у нас ещё не свадьба. Какой, к чёрту, галстук? — вырывает из рук полоску ткани и тянет к выходу, всовывая пальто мне в руки, — пошли уже, ни к чему этот официоз, мы же просто идем к родителям, — улыбается по-привычному тепло. Сам уже одет в голубые джинсы, свободную белую рубашку и парку нараспашку.       — У меня на нервах сердце сейчас остановится, — вздыхаю, влезая в верхнюю одежду, одновременно запихивая ногу в кед, понимая, как сильно выдаю волнение своими нелепыми действиями.       — Ничего, я знаю, как его завести вновь, — подмигивает и заворачивает меня в огромный шарф. — Всё будет хорошо, — иногда мне кажется, что Хосок игнорирует реальность, потому что слишком эмоциональный и верит в безграничное понимание со стороны окружающих людей.       — Вонхо, — кажется, будто шепчу, потому что замотал меня до самых глаз. — Люблю тебя, — обнимаю как можно крепче, чтобы зарядиться его уверенностью.       — Честно, лучше бы весь день рождения прошел вот так — в обнимку с тобой, — действительно становится легче в объятиях Шина и от тембра его голоса.       — Я готов, — опускаю шарф, целую в нос и улыбаюсь, мобилизируя всего себя. Нельзя портить своими переживаниями его день.

***

Однако я порчу.

      Порчу всё просто тем фактом, что я — гей и «совратил их любимого сына». До сих пор голова трещит от их криков, а сердце разрывается от боли. Я сбежал, пока Хосок сдерживал разъяренного отца, успевшего кинуть в меня стул, и до сих пор не понимаю, правильно ли поступил.       Не знаю, где хочу оказаться и в какой угол забиться, всё бреду по узким улицам куда-то вверх, а вокруг — никого, лишь поднявшийся ветер завывает, и серо все. Что на душе, что на улице — тоска. Если вернусь домой, будет сложный разговор, к которому я не готов, потому что не хочу быть причиной его плохих отношений с родственниками и прощаться, глядя в глаза, полные нежности, невозможно. Всегда считаю себя лишним, тем более, семья — это же то, что важнее возлюбленного, правильно?..       Скорее всего нет однозначного ответа. Для Хосока важны все. Он так был уверен в том, что его родители — люди понимающие и нас легко примут, а любовь — важнее всего в этой жизни. Однако… Моё существование, должно быть, резко изменило мнение Шина о близких.       А они мне понравились — приветливые люди, живущие в традиционном доме далеко в пригороде. Конечно, их единственный сын не должен был связаться с «отродьем», вроде меня. Хосок… Он защищал, а не отказался от меня. В груди так колет, что невозможно сдержать слёз.       Сам не понял, как оказался в парке, где стоят голые деревья да лавки, сырые от прошедшего недавно дождя. Слишком промозгло, но укрытия у меня нет, потому сажусь и смотрю на маленький пруд, по которому бегает рябь, и плывут осенние пожухлые листья. Жутко хочется спрятаться в этом ледяном водоеме, остудить голову и сердце.       Не знал до встречи с Вонхо, что можно полюбить, а не просто быть с кем-то ради удобства или выгоды. Хосок — человек, что изменил меня, наполнил миллиардом разных чувств и эмоций, принял со всеми извращениями и странностями, потому не хочу, чтобы он мучился выбором. Я полюбил и познал любовь, только благодаря ему. Даже сейчас уверен — он будет ждать меня, но мучиться, что сделал больно своим выбором родителям.       Наверное, лучше уйти самому, чтобы Шин не терзался — с кем ему оставаться. Неужто, настал конец идеальным отношениям?.. Слёзы душат всё сильнее, а платка нет. Плач не входил в мои планы, потому утираю рукавом пальто, которое уже не греет, потому что ветер с севера и остужает все, к удивлению, кроме моих переживаний. Всё началось безумно, завертелось… Но это было лучшее время в моей жизни, и более прекрасных дней уже не будет никогда — в этом я уверен.       Что делать?       Это не ссора, и вернись я в, уже наш, дом, не смогу уйти, если он там — будет слишком тяжело. Я останусь вместе с переживаниями Шина о близких, буду для него памятью о его двадцать восьмом дне рождения, в который он потерял семью, и в итоге — стану негативным пятном прошлого.       Я немного успокоился и достал телефон, что был выключен сразу. Сейчас, оживив его, вижу более пятидесяти пропущенных звонков и сотни сообщений, но читаю лишь превью последних, чтобы не выдавать себя.       «Пожалуйста, вернись»       «Я буду ждать»       «Люблю тебя»       «Я переживаю»       «Скажи, где ты?»       «Ответь хоть что-нибудь…»       Сообщения исчезают из-за появления очередного звонка от абонента «Самый сексуальный газовщик планеты❤», и я жду целую минуту, смотря на расплывающиеся буквы. Видимо, Шину пришло уведомление, что я снова в сети, но я не готов к разговору. Скажи он своим, милым моему сердцу, голосом: «Хёнвон, вернись, » — и я побегу к нему, находя утешение в крепких и чутких объятиях.       «Пожалуйста, возьми трубку…»       «Я не выдержу, если ты исчезнешь из моей жизни»       Мои всхлипы сейчас распугают всех, и без того немногочисленных, посетителей парка. Ну, кроме того человека, который всегда находит, когда я уязвим и нахожусь в одиночестве.       — Привет, малыш. Расстались наконец-то? — ухмыляется Минхёк, а мне от возобновившихся, благодаря сообщениям Хосока, рыданий воздуха не хватает, чтобы послать куда подальше.       — Тебя мне ещё не хватало… — все-таки выдыхаю хоть что-то в ответ, закрывая рукавами глаза, чтобы впитали соленую влагу.       — Конечно не хватало, — он касается моей спины, и от этих прикосновений совсем нет тепла, ужасно неприятно — от них страшно и сковывает льдом так, что подаюсь невольно вперед и сползаю с лавки. Я всё время сбегаю, даже сейчас, когда просто можно было бы ударить по руке.       Сил моих нет терпеть себя же и свои слабости.       — Хёнвон, я очень много думал и понял, что со мной ты уже точно не будешь. Не смотри на меня, как на сумасшедшего, ты не ослышался. Но я не могу принять, что ты можешь быть с кем-то ещё. Этот Шин Хосок… — Ли скривился недовольно, однако быстро вернул свой самодовольный оскал, важно покачивая одной ногой, закинутой на другую, пока я так и сижу на корточках, пачкая верхнюю одежду влажной землей.       Оглядываюсь и не понимаю: куда подевались все люди? Почему идет снег, и стало так хмуро? Что за олицетворение моих эмоций?.. И ветер ещё становится сильнее настолько, что меня в этом положении даже покачивает, потому опираюсь спиной на лавку.       Мне становится страшно, но не за себя, когда Ли встает, а я остаюсь, опустившись на колени; не тогда, когда на меня направлен внушительных размеров пистолет с глушителем. Мне страшно за Хосока, потому что он не переживет этого. С нас хватило уже страданий. Однако, эта участь ведь лучше, чем знать, что кто-то из нас ещё жив в этом мире и любить, но не приближаться из-за произошедшего.       — Буду тем, кто облегчит твои муки, — как-то спокойно и хладнокровно произносит Ли. Он редко бывает таким серьезным, и быстро выходит из этого состояния — самого пугающего у Мина. — Последнее слово?       — Оно предназначено не тебе, — он смеется, по обычаю, истерично, а нас накрывает дождь, очень холодный, подгоняемый ветром.       — Даже в такой ситуации? Хорошо, я же добрый, избавлю тебя от мучений и не оставлю с невыполненными делами на земле. Можешь позвонить.       Руки дрожат настолько сильно, что едва ли не роняю телефон. Совсем иное волнение, нежели утром, с галстуком, ведь это — в последний раз. Почему не страшно умирать? Вероятно, вариант жизни без Хосока для меня хуже смерти. Не хватает смелости позвонить и услышать любимый голос, потому пишу, скользя пальцами по мгновенно промокшему дисплею:       «Я до смерти тебя люблю, Шин Хосок»       — Все? Может, и для меня словечко найдешь? — улыбка. Минхёк всегда улыбается, и это пугает похлеще пушки в руках.       — Спасибо, — выдаю кривой оскал, и это его забавляет ещё больше, а я начинаю чувствовать даже какое-то облегчение, смотря в черное дуло.       — Так не достанься же ты никому, Че Хёнвон, — доля секунды — и темнота. Даже боли не почувствовал, лишь ужасную горечь расставания.       А в голове кадрами летят фрагменты неизвестных мне ранее событий. Неужто я стал призраком? Или это магия смерти, что дает взглянуть на будущее?       Минхёк плачет под ледяным дождем, обнимает, пачкаясь в крови, что быстро растекается из-за дождя. Целует моё бледное лицо и синеватые губы. Как же холодно — то ли от смерти, то ли от дождя.       Он попрощался и предоставил остальное своим людям, что быстро замели следы, а прах мой оставил под чужим именем. Ему такое провернуть — плевое дело. Больше всего я не ожидал, что он найдет Хосока. Мой дорогой и любимый человек, не думал, что ещё увижу его, тем более, в такой печали. Они долго просто стоят и смотрят друг на друга, пока Вонхо не решается просить:       — Знаешь, где он? — Минхёк кивает, вновь без фирменной улыбки, серьезно. Не знаю — во благо это или нет, однако убийца сообщает ему номер в колумбарии. Теперь он знает о буквальности моего последнего сообщения.       Смотрю на Хосока и хочу возродиться, обнять, утешить и сказать, что я рядом, с ним, что никогда не покину его. Даже призраки могут плакать?.. Шин, ты говорил, что знаешь, как заставить моё сердце снова биться, так почему я всё ещё мёртв?!

***

      — Хёнвон, Хёнвон! Очнись! Слышишь, всё хорошо, я рядом, — вырывает из подсознания любимый голос, взмокшие волосы гладят родные руки. Как это возможно?.. Я же умер…       — Меня ведь убили…       — Это просто кошмар, малыш, ты жив, — прижимает нежно, а я уже успел соскучиться и попрощаться с этим теплом, понимаю по стянутой коже, что плакал ещёво сне.       Поверить не могу, что мне это приснилось, ведь всё так реально, и ощущение кошмара никак не покидает — дыхания не хватает, потому что слёзы душат, и руки трясутся не меньше. До сих пор кажется, что дождь хлещет по моему замерзшему бледному трупу.       — Хосок, люблю тебя до смерти… — моего лба касаются губы, и парень констатирует: «У тебя сильный жар, подожди минутку».       Конечно, я горю в этом ужасе до сих пор, пусть и проснулся. Сердце готово пробить грудную клетку, а слёзы — затопить комнату, такую же серую, как и парк, укрытый тучами. Чувство, что тот мир преследует меня и здесь, однако, он со мной.       — Хосок, очень сильно люблю, — шепчу, когда возвращается, ежась от холодного компресса, — согрей меня, пожалуйста, очень холодно.       — Я так испугался твоих криков, малыш, — притягивает ближе и обнимает, — когда успокоишься, обязательно расскажи, что там произошло. Я обязан знать, от чего и кого мне тебя защищать, — целует в висок, а я навзрыд реву снова, невольно вспоминая кошмар, — тише, тише, Хёнвон~а, я люблю тебя, и никакие беды нам не страшны, слышишь? Мы со всем справимся. — Мне ужасно страшно, но проваливаюсь во тьму нового сна, который, к счастью, в дальнейшем не помню.