Сбой в геноме

*** - Какое у тебя образование? – Чарльз и Эрик медленно шли по коридору: среднего роста профессор, державшийся расслабленно и уверенно, и высокий новоиспеченный лаборант, которому каждый шаг давался с трудом. Он был так напряжен, что казалось, что воздух вокруг него вот-вот наэлектризуется, сводя с ума находившиеся рядом металлические предметы. Эрик повернул непроницаемое лицо в сторону профессора: - Мое образование было бессистемным. Среднее. Потом три года изучал химию, в том числе и органическую, в качестве свободного слушателя университета. - На это были веские причины? - Я постоянно переезжаю с места на места, - голос Леншера стал жестче, и Чарльз понял, что о своей жизни его новый знакомый говорить не любит. - Так сложилось. Они прошли мимо двери, сиявшей серебристой гравировкой «226. Профессор Чарльз Ксавьер». Чарльз немного замедлил шаг, кивком головы указывая на дверь. - Это мой кабинет. Ты можешь прийти сюда в любое время, если у тебя возникнут вопросы. Эрик посмотрел на именную табличку на двери и только кивнул в ответ. - Лаборантская находится в следующей комнате, 228. Чарльз открыл дверь, и они оказались в небольшой светлой комнате. Противоположную от двери стену занимало окно, и солнечные лучи, проникавшие сквозь него, бликами отражались в стеклянных дверцах шкафов, полки которых были плотно заставленными книгами. По бокам от окна стояли два небольших письменных стола, один из которых пустовал, а второй был завален различного рода бумагами, а на краю лакированной поверхности ютилась чашка с недопитым кофе. На стуле висел засаленный белый халат, давно не знавший стирки. В углу комнаты находилась вешалка для одежды. Справа от вошедших находилась полупрозрачная дверь с крупной серебряной надписью «Лаборатории». - Здесь бардак, я попрошу лаборанта привести все в порядок - немного смущенно проговорил Чарльз, а Эрик в ответ только усмехнулся уголком губ. - Ты пока расположишься здесь. Я имею в виду, ты можешь пользоваться помещением, когда тебе необходимо. На вешалки в углу возле двери вешай халат, его лучше не оставлять в лаборатории. Посуду вроде чашек и тарелок найдешь в верхних отделениях того шкафа, который ближе всего к столу. В лаборатории лучше заходить через дверь справа, так удобнее, хотя туда можно попасть и из коридора. Книги по лабораторной технике найдешь в шкафу, я буду помогать тебе. Будешь работать хорошо – может, дадут отдельное помещение… Но Леншер, казалось, совершенно не слушал Чарльза: он подошел к одному из книжных шкафов, внимательно рассматривая книги на полке, которые были видны через прозрачные двери, и его взгляд задержался на новом издании «Биохимии ДНК» (6). - Книги можешь брать в неограниченном количестве, - Ксавьер улыбнулся любознательности Эрика, - только предупреждай меня о том, какие из них ты берешь. Если возникнут вопросы, можешь смело мне их задавать, и, если заинтересуешься, я буду рад видеть тебя на занятиях моей группы. Эрик повернулся к профессору, и Чарльз ни на секунду не усомнился в том, что Леншер наконец-то искренне улыбнулся. - Спасибо, профессор, - с этими словами он открыл дверцу шкафа и с осторожностью достал оттуда массивный том книги, которая его заинтересовала. - Я отложу ее для себя. - Хорошо, - с готовностью кивнул Ксавьер и отдал Эрику ключи от лаборантской. - А теперь тебе нужно осмотреть лаборатории и подобрать халат. Но через десять минут у меня начинается занятие, поэтому я вернусь за тобой позже. Сейчас ты можешь посидеть здесь, если хочешь, - он почувствовал себя неловко от того, что так с ходу оставляет Эрика одного. Однако Леншеру на это, похоже, было совершенно наплевать. - Хорошо, - он пожал плечами и подошел к свободному столу и сел за стул, стоявший рядом. Книгу Эрик положил на колени. - Если кто-нибудь придет, скажешь, что ты мой новый лаборант, - дал последнее наставление обеспокоенный Чарльз. - Я вернусь через час. В ответ Эрик только кивнул, открывая книгу на первой странице. На Чарльза молодой человек больше не смотрел, а профессор перед тем, как выйти из лаборантской, с тревогой оглянулся на него. Леншер сидел за столом, откинувшись на спинку стула, и полностью погрузился в чтение. Чарльз вышел из кабинета, тихо закрыв дверь, и медленно побрел по направлению к своей аудитории, терзаемый тяжелыми предчувствиями. *** Когда дверь за профессором закрылась, Эрик сбросил с себя напряжение и, удобнее устроившись на стуле, осмотрел кабинет. На такую удачу он и рассчитывать не мог – его взяли в Университет Генетики без каких-либо проверок и без испытательного срока. Леншер неплохо понимал людей, и сразу догадался, что между завкафедрой и Ксавьером отношения, мягко сказать, напряженные, и Эрик был только способом насолить профессору. Смешанные чувства одолели Леншера, когда Ксавьер принял его достаточно мягко и без открытого пренебрежения. Эрик считал себя достаточно мрачным типом, от которого можно ждать разве что ножа в спину, но профессор показался ему очень добрым и открытым человеком, который, однако, прекрасно понимал людей и думал над каждым своим словом или поступком. В принципе, думал Эрик, если он будет просто учить и не станет задавать лишних вопросов, то это будет идеально. А генетикой Леншер увлекался совершенно искренне, несмотря на то, что в детстве он от этой самой генетики сильно пострадал. Чертов Шоу… Эрик помимо воли погрузился в свои мысли, и стены теплого, уютного кабинета подернулись дымкой, покрывшись плесенью и отсырев, а до его носа донесся мерзкий запах сожженной и истерзанной человеческой плоти. Несмотря на то, что прошло уже почти двадцать лет, в мыслях Эрика еще были живы воспоминания о войне. Он хорошо помнил серые бараки концентрационных лагерей, в которых еле помещалось почти двести человек детей. Холод, проникавший через тонкие сырые стены и стелившийся по полу, заставлял их, побитых и потерянных, жаться друг к другу, сдерживая отчаянный кашель, которым пневмония раздирала легкие. Некоторые ребята начинали кашлять кровью, и тогда их, совсем ослабевших, уводили в неизвестность навсегда. Эрика разлучили с матерью почти сразу после того, как немцы оккупировали Польшу. Они не слушали отчаянных просьб и криков, они лишь выполняли приказы, убивая тех, кто не подчинялся. Маленький Леншер помнил только искаженное ужасом серое лицо своей матери, и номер на ее руке, заменивший ей имя. И запах сожженной плоти вперемешку с кровью, потом и криками. А еще Эрик помнил черный пепел, который застилал небо над крематорием, и знал, что когда-нибудь он станет таким же пеплом, и тогда он взметнется в небо, на свободу, и там его встретит папа. Но он нужен был маме здесь. Он должен был найти свою маму во что бы то ни стало, и, когда другие умирали, он сжимал кулаки и думал о том, что ему нужно жить. Эрик уже привык к тому, что смерти своих младших соседей старшие дети ждали с какой-то холодной, удушающей жадностью – ведь и места становилось больше, и можно было выволочь тело на утреннее построение и получить паек умершего. И когда приходили доктора, уводя своих следующих жертв, оставшиеся подростки потирали руки и облегченно вздыхали, надеясь продержаться до следующего серого и безысходного утра. Маленького Леншера забирали несколько раз, и каждый раз на негнущихся ногах он возвращался обратно и падал на ледяной пол, собирая остатки сил для того, чтобы проснуться утром. Он выдержал длительное пребывание на холоде, изматывающие опыты, в которых проверяли его выносливость и доводили до потери сознания, но каждое издевательство он выносил с мыслью о том, что должен найти маму и помочь ей. И однажды он не вернулся в свой тесный, сырой барак с серыми, заплесневелыми стенами. Его и маленького Джимми, которому было всего шесть лет, забрали на очередной эксперимент. Он уже знал эти лаборатории, и молча шел по холодному полу босыми ногами, едва поспевая за солдатами, бесстрастные лица которых на всю жизнь остались в его памяти. Ослабевший от лишений Джимми споткнулся и упал, и тогда его грубо схватили за воротник тонкой рубашки и потащили по полу, не обращая внимания на хриплое дыхание задыхавшегося ребенка. Собравшись с силами, Эрик догнал Джимми и на ходу помог ему подняться на ноги, за что получил прикладом по руке, которая потом еще долго болела. Их приковали к креслам, и врач с безумными глазами достал огромный шприц с длинной металлической иглой. Таких Леншер еще никогда не видел и даже не хотел думать, для чего он нужен человеку в белом халате. А тот набрал полный шприц воздуха и, без труда нащупав на бледной худой руке вену, ввел содержимое емкости в кровь. Эрик с ужасом наблюдал за происходящим, дергая руками и ногами, и из его горла вырвался хриплый крик, раздирая голосовые связки до крови – но сильный, хлесткий удар по щеке заставил его затихнуть и замолчать. Сердце застучало о ребра, как сумасшедшее, и Эрик испугался, что его грудь сейчас даст трещину в конце концов расколется пополам. Где-то внутри заболело, дышать стало тяжелее, и он зашелся удушающим кашлем, и ему казалось, что с каждым судорожным позывом он выкашливает наружу кусочки своих легких вместе с отравленной кровью. На грани между реальностью и бездной, в которую Эрик был готов провалиться в любую минуту, он услышал, как заходится в кашле маленький Джимми и, привязанный, дергается в грязном кресле, хрипло и исступленно зовя свою маму. Эрик сжал кулаки, вспомнив о матери, и сознание ясной вспышкой вернулось к нему, с каждой секундой кашель утихал, напоминая о себе только саднящей болью на дне легких. Маленький Джимми тоже больше не кашлял: он лежал без движений на кресле, его голова безвольно покоилась на плече. Эрик с ужасом смотрел на бледное тельце погибшего ребенка, которого старался оберегать, как младшего брата. Страх и отчаяние захлестнули его, он начал задыхаться, но уже не от сделанной инъекции – в его груди рождалось что-то темное, злое и сильное. - Потрясающе. Этот ребенок выдержал две смертельных дозы, - лепетал врач на отвратительно лающем немецком, диктуя солдату какие-то данные под запись. – Этот ребенок невероятно устойчив, это к доктору Шоу… Это генетика, необходим перевод, тем более Шоу уже уничтожил всех, кого мы ему предоставили, но этот экземпляр его явно заинтересует… Но сначала пусть уберет это, - немец указал на тело погибшего ребенка, и солдат кивнул. Эрик не понимал, куда его хотят отправить и кто такой доктор Шоу; он едва ли представлял себе, что такое генетика. Он не успел еще собраться с силами, как его отвязали от кресла и рывком поставили на ноги. Маленький Леншер с трудом удержался на замерзших ногах, исподлобья глядя в непроницаемое лицо солдата. Джимми тоже отвязали и уронили на пол, как старую тряпичную куклу; бледное тельце вздрогнуло от удара о плитку, а стеклянные голубые глаза уставились прямо на Эрика. Он с трудом подавил рвотный позыв, желудок сжался в болезненном спазме, а глаза ощутимо защипало. Кто-то из солдат дал ему подзатыльник, и в ушах у Эрика зазвенело. - Бери его и иди за мной. И только попробуй уронить. В голове у Эрика будто что-то со звоном взорвалось, и он снова посмотрел в лицо солдата, отрицательно замотав головой. Его снова грубо подтолкнули вперед, так, что он едва устоял на ногах. А Джимми продолжал смотреть на него, ничего не видя перед собой. Глотая отвратительно горькие слезы, Эрик склонился над маленьким тельцем, бережно беря его на руки и прижимая к груди, в которой в отчаянных судорогах боролось со смертью его сердце. Холод обжег его кожу, легкие словно сжались в два маленьких комочка, Эрика охватила дрожь, но он из последних сил нес малыша прочь от врача, убившего его, и от солдат, подчинявшихся приказам и тоже убивавших. Тот военный, за которым с трудом успевал идти Эрик, лишь немного замедлил шаг, но в сторону ребенка так и не посмотрел. Уже на улице солдат кинул беглый взгляд на маленького Леншера и рукой указал на землю. - Клади его сюда. - Ему будет холодно, - прошептал одними губами уже терявший сознание Эрик, но солдат пригрозил ему прикладом, и мальчику пришлось уступить. Дрожавшими от напряжения и холода руками он опустил тело Джимми на землю, туда, где скоро свалят еще сотни таких же серых безжизненных тел. Тело Эрика содрогнулось в рвотном спазме; он отвернулся от солдата, ощущая гадкий вкус желчи на языке. А потом его куда-то увезли. С Эриком не произошло ничего особенного. Его не одели теплее, ему не дали горячий чай. Его просто грубо толкнули в небольшую машину, где было ли едва ли теплее, чем на улице, и двигатель протяжно ныл, увозя его все дальше от ворот детского концентрационного лагеря. А Эрик обнимал ушибленную прикладом руку, смотрел в темноту салона и думал о том, что он обязательно найдет свою маму. Спустя несколько часов – это были бесконечно долгие часы – Эрик стоял в кабинете у какого-то врача, оборванный и с трудом державшийся на ногах, а тот внимательно оглядывал его, и нехорошая улыбка едва заметно тронула его губы. - Меня зовут Себастьян Шоу, и теперь ты будешь в моем распоряжении, запомни это. Как тебя зовут, мальчик? – мягко спросил он. - Два, один, четыре, семь, восемь, два, - тихо отчеканил Эрик, глядя в пол. Шоу уже открыто усмехнулся. - Номер на твоей руке я и сам могу посмотреть. Имя и фамилия. - Эрик Леншер, - прошептал он и тут же вздрогнул – так непривычно было слышать звук своего имени. Доктор Шоу поднялся из-за стола и, в несколько шагов преодолев разделявшее его и Эрика расстояние, положил руку на плечо ребенка. - Мне сказали, что ты уникален, Эрик. Мы должны это проверить. Если это так, ты будешь незаменим для нас. Эрик поднял взгляд на Себастьяна Шоу, и существо, поселившееся в его груди, разъяренно зарычало. - Верните мне мою маму, - тихо прошипел Леншер, удивляясь, откуда в нем появилось столько смелости, - а то я не буду участвовать в ваших опытах. - Потрясающий ребенок, - зло засмеялся доктор. - Конечно, я верну тебе твою маму. Как ее зовут? В каком она лагере? Эрик увидел маму спустя несколько дней. Ее, изнеможенную и умирающую, привели два солдата. Сердце Эрика сжалось в маленький, болезненный комок, и он хотел только одного: обвить руками ее тонкую бледную шею и прижаться к ее теплой, родной груди. - Мама! Ему не дали обнять ее; его привязали к креслу и обездвижили, и он мог только наблюдать. Эрик не понимал, что происходит, и почему ему не дают поговорить с мамой. Негодование и страх огромной волной накрыли его, смывая последние барьеры и преграды, разрушая защиту и снося прочную крепость, в которую он так старательно заключил темное существо, родившееся в нем несколько дней назад. - Все хорошо, - прошептала она на немецком одними губами. - Все хорошо. Звук выстрела расколол сознание Эрика пополам, и, последнее, что он помнил, это был глухой стук, с которым его мама упала на пол, такая же серая и холодная, как и маленький Джимми, и с красной раной на груди вместо сердца. В ее стеклянных глазах, которые всегда смотрели на Эрика с любовью и заботой, словно бы застыла печаль всего мира. И мир тут же стал серым, холодным и отвратительно чужим, будто последняя свеча, согревавшая и освещавшая его, погасла от дуновения ветра. На языке уже не было горечи, а побледневшие щеки не ощущали опалявших их слез. Крик, родившийся в груди, там, где было когда-то отчаянно бьющееся мальчишеское сердце, сорвался с губ Эрика рычанием дикого зверя, и он сам не понял, как освободился из кресла, движимый нечеловеческой силой – то маленькое, злое существо завладело телом и сознанием Эрика, выбравшись из разрушенной крепости. Оно плевалось ненавистью, желая уничтожить всех, кто находился в этой комнате. Убить, убить тех, кто лишил его матери, кто расколол всю его жизнь на две части. Убить тех, кто сделал из него маленького, черного монстра. Существо утробно зарычало и кинулось на солдата, который в испуге оглушил Эрика прикладом, и еще долго в его сознании эхом отдавался довольный, лающий смех доктора Шоу. Эрик вздрогнул, когда услышал шаги за дверью. Он словно бы очнулся от глубокого сна и потерянно огляделся. Да, он сидел в теплой, уютной лаборантской, а бетонные коридоры концлагерей уже давно остались в прошлом. И только злость и отчаяние, которые кипели в нем, выворачивая наружу воспоминания и вызывая горечь на языке, напоминали ему, кто он такой на самом деле. И сейчас руки Эрика едва заметно дрожали, учащенное дыхание терзало грудь, а черные цифры на левой руке горячо впивались в бледную кожу. Он уже почти не помнил лица матери, точно так же, как не помнил лица Джимми. В его сознании остались лишь ярко-голубые глаза, смотревшие на него с тоской, страхом и болью. Эрик начинал задыхаться. «Не поддаваться злости», - пронеслась в его голове спасительная мысль, поставившая все на свои места. «Не сейчас». И, прикусив нижнюю губу до крови, Эрик принялся судорожно перелистывать страницы книги, успокаивая свое дыхание и с силой загоняя злость в недра своей души, пряча ее и запирая на замок. Он и не заметил, как прошло отведенное ему время, и в незапертую лаборантскую вошел профессор Ксавьер. Не подозревавший ни о чем Чарльз был искренне рад застать Эрика за чтением, тем более, судя по пролистанным страницам, он неплохо продвинулся в изучении биохимии ДНК. Леншер поднял взгляд, и на миг в его глазах отразилось удивление, тут же сменившееся безразличием, но профессор успел уловить тяжелую тень в его взгляде. - Ну, как тебе книга? – решил начать разговор Чарльз – об эмоциях нового лаборанта можно подумать позже. - Весьма занимательна, - Эрик положил увесистый том на стол и с готовностью поднялся на ноги. - Я принес тебе лабораторную одежду, - Ксавьер протянул Леншеру белый халат, который лаборант тут же надел на себя. - Остальное можно взять на входе на лабораторию. Пойдем? Они прошли через широкую полупрозрачную дверь в светлое помещение, стены и пол которого были обложены белой плиткой; по стенам тянулись полки с различными реактивами, технологическими приспособлениями и лабораторной посудой, по центру стояли специальные столы со следами недавно проведенных экспериментов. Пахло лекарственными препаратами, антисептиком и чем-то органическим. Из лаборатории в неизвестность вели две двери, одна из которых, видимо, выходила в коридор, а на другой серебром было выгравировано «Лаборатория №2». - Здесь хранятся реактивы и лабораторная посуда, вытяжка находится в противоположном углу. Различные устройства для химического анализа, о которых я тебе расскажу позже. Тут и во второй лаборатории занимаются в основном студенты. Из второй лаборатории есть выход в лаборатории три и четыре, где проводят уже более серьезные эксперименты. Теперь пошли в коридор, - с этими словами Ксавьер вышел из лаборантской через вторую дверь, и Эрик пошел следом. - Двери в лаборатории пронумерованы, ты не ошибешься. Напротив лабораторий находятся три приборных, - Чарльз указал на двери с соответствующими надписями. – Там хранится различная посуда, как ты понимаешь, и, частично, техника, например, микроскопы. В приборной номер три хранятся препараты для микроскопирования, они все подписаны и удобно расфасованы. Повернувшись лицом к Эрику, Ксавьер обнаружил, что он с недоумением смотрит на дверь с крупной надписью «Препараторская». - Это специальная комната для приготовления сухих и влажных препаратов, которая годится, скорее, для кафедры нормальной и топографической анатомии, а еще для кафедры хирургии, - пояснил Чарльз, подходя к двери и широко распахивая ее. - Честно говоря, этой препараторской мы сейчас не пользуемся, я не имею представления, зачем ее сделали именно здесь. Эрик заглянул в слабо освещенное помещение, и от увиденного ему стало ощутимо не по себе. По центру комнаты стояло два мраморных анатомических стола, а по стенам тянулись полки с металлическими инструментами для хирургических операций и препарирования: скальпели и ампутационные ножи всех размеров, секционные ножи, пилы, зажимы, пинцеты, ножницы, которые жутко поблескивали в слабом свете, попадавшим на них из коридора (7). И в сознании у Эрика тут же всплыла похожая комната в темных лабораториях концлагеря, где во время войны держал его доктор Шоу, который каждый раз с удовольствием и в подробностях рассказывал испуганному Леншеру, для каких целей нужен тот или иной инструмент. И сейчас Эрик почувствовал, как на лбу у него выступил холодный пот, на него накатила волна отчаянной злости – существо в груди запаниковало и, казалось, невероятно сильно испугалось. Он помимо воли сжал руки в кулаки до боли в пальцах и плотно стиснул зубы, умоляя самого себя успокоиться и отбросить так внезапно пришедшие воспоминания. - С тобой все нормально? – взволнованный голос Ксавьера вернул Эрика в реальность, заставив вынырнуть из холодного оцепенения воспоминаний. Его словно сковало ледяными цепями, а в висках пульсировала кровь, отдаваясь болью в голове. - Да, - хрипло проговорил он, нервно сглатывая и на секунду прикрывая глаза. – Все нормально. Просто не понимаю, зачем генетикам препараторская. Конечно же, Эрик лгал. Он прекрасно понимал, зачем нужна генетикам препараторская комната. И, хотя Леншер был уверен, что в университете людей не мучают, столь странная проектировка лабораторий разбудила в нем отчаянный и горячий гнев. Кто создавал планы этих лабораторий? Такой же сумасшедший, как и Шоу? Или кто-то еще хуже? Чарльз еще раз посмотрел на напряженное лицо Эрика и, мягко взяв его за плечо, завел обратно в лаборантскую. Леншер вздрогнул от прикосновения Ксавьера, но промолчал и покорно последовал за профессором, искренне надеясь, что препараторскую он больше не увидит – не хотелось разбить всю лабораторную посуду в приступе непреодолимой ярости или страха. - С тобой точно все в порядке? – Чарльз смотрел Эрику прямо в глаза, стараясь понять, что именно вызвало у молодого человека такую реакцию, но натыкался лишь на плотную ярко-голубую стену. В голове у Ксавьера рождались самые разные мысли, одна на другую непохожая, а лицо Эрика оставалось непроницаемым. - Да, все нормально, - осипшим голосом ответил Леншер, и в его глазах короткой вспышкой промелькнули ужас и отчаяние, заставившие сердце Ксавьера болезненно заныть и забиться чаще. И Чарльзу стало ясно, что Эрик лжет. Но почему? И о чем? 6 – книга выдумана автором; 7 - на самом деле препараторские выглядят не так, комната специально списана автором с той, что показана в сцене, где Эрик и Шоу (Шмидт) находятся в концлагере и которую Эрик в последствии разносит в порыве злости.