Совсем не мечта!

      За те секунды, пока я открывал дверь, я успел представить его комнату пять раз. В первом варианте она была полна книг и манги; светлая и уютная. Похожая и не похожая в одно и то же время на мою собственную комнату.       Вторая предположительная комната Антона была увешана плакатами его любимых музыкальных групп, а на полках были аккуратно расставлены диски с музыкой и играми — хотя откуда там взяться дискам? Их сейчас и не использует уже никто…       Третья его комната являлась сборной солянкой стереотипов о чисто мужской берлоге, где крошки от закуски усыпали покрывало кровати, а вокруг была разбросана не первой свежести одежда.       Четвертая комната была светла, бела и идеально вылизана, как если бы у Антона было сильнейшее ОКР. На письменном столе и полках раскинула крылья симметрия; в платяном шкафу одежда была развешана и разложена по цветовой гамме.       Пятая комната была простой и уютной. Кое-где виднелась пыль, но в большинстве своем там было чисто. Деревянная кровать была накрыта узорчатым пледом, из-за загнутого края которого виднелась большая мягкая подушка. Книжки на полках были потерты, несмотря на бережное обращение. На столе мирно тикали часы… Эта комната мне нравилась больше прочих. Ведь если комната — отражение души, то этот мальчик защищен от тревог, а на сердце у него — хотя бы изредка — тепло и спокойно.       Да, эта комната нравилась мне больше всего, но я принял бы любую, если она его. Любую — кроме той, что я увидел, распахнув наконец дверь.       Мой взгляд обтесали голые серые стены. Стена. Стена. Стена. Потолок. Пол. Стена. Одинокая лампочка свисала с середины потолка. В дальнем углу, под окном лежал матрас, на котором по-турецки сидел Антон, читая книгу. За его спиной сжималась холодная подушка, укутанная кое-как в рулон из тонкого пледа. Из-за недостатка освещения тени легли на лицо Антона так, словно никакого совместного обеда у нас не было — вообще пару дней не наблюдалось ни обедов, ни завтраков, ни ужинов с полдниками. В этой позе, в этой чудовищно пустой комнате он был похож на узника. Сию же секунду я был готов схватить мальчишку за руку и бежать с ним как можно дальше от его темницы, по пути разбив лицо его отцу за садистские издевательства над ребенком. Но то были лишь эмоции — а разум мне твердил, что что-то явно не сходилось. Что организатор данного дизайна сейчас сидит на матрасе, настойчиво делая вид, что дверь в его комнату так и осталась закрытой.       Я еще раз обвел взглядом стены. Я не на шутку был испуган и не мог пошевелиться. Кажется, меня повело: чуть больше необходимого я оперся на ручку, дверь начала открываться сильнее, как вдруг ударилась обо что-то большое, тяжелое, но определенно тряпочное. Я склонился вперед и вытянул шею. За дверью стояли сумка и чемодан.       — Куда-то собрался? — осторожно спросил я.       Антон яростно захлопнул книгу и устремил колкий взгляд на меня. Его губы двинулись, но с них не слетело ни слова, как если бы он в последнее мгновение подавил в себе желание рассказать правду. Или же ответить гадость. Опыт общения с этим ребенком подсказывал, что ему все-таки ближе второе.       Я все еще ничего не понимал, но чувствовал, что эти казематы вместо комфортной личной комнаты самым прямым образом связаны с сумкой и чемоданом. Но я не знал, можно ли об этом спрашивать. В тот момент я вообще ничего не знал. Если бы это была одна из придуманных мною комнат, я бы стал рассматривать его книги и другие вещи и завел бы разговор о них. Но в этой голой, как обглоданная собакой кость, комнате не было практически ничего. Я даже не мог присесть рядом с Антоном, потому что на матрасе места едва хватало ему одному да его укутанной подушке. Я не ведал, как поступать по отношению к человеку в подобной ситуации, но отлично представлял, как наладить контакт с животным: «Маленький Принц» дал мне вполне четкие указания на этот случай! Поэтому я переступил порог, плотно закрыл дверь и лег прямо на пол, раскинув руки и уставившись в потолок. Я был морально готов пролежать так без движения пару часов, чтобы Антон ко мне «привык». Больше бы, предположил я, не пришлось, ведь я предусмотрительно лег перед дверью, тем самым заблокировав и ее, и находящийся где-то в глубине квартиры туалет. Однако вместо пары часов мне потребовалось полежать от силы минуты две, по истечению которых Антон не выдержал тишины и, как повелось, швырнул в меня книгой. Детективный роман в двести страниц больно чиркнул меня по носу и приземлился возле таинственных сумки и чемодана.       — Ау… — с заметной задержкой откликнулся я.       — Тебя что, кто-нибудь приглашал?       — Приглашение требуется тем, кто не может в определенном месте находиться. А я могу здесь быть — у меня есть разрешение.       — И кто же его тебе дал?       — Твой отец.       Антон на секунду замялся.       — Все же это моя комната, а не моего отца…       — «Комната»? По-моему, это больше похоже на пыточную камеру для предателей и шпионов. Я сослался на твоего отца в надежде, что после этого ты меня не прогонишь.       — Я все равно тебя прогоню.       — Интересно будет посмотреть, как же ты это сделаешь. Лично я не собираюсь подниматься, а сдвинуть меня ты не сумеешь: гравитация в нашем случае на моей стороне.       — Я могу бить тебя, пока ты не встанешь, — зло сощурился Антон.       — Весомый довод, — согласился я. — Но если ты перестараешься, я уже при всем желании не смогу встать, и, следовательно, мы останемся запертыми здесь. Вместе.       Антон сверлил меня сощуренными глазами, после чего встал с матраса и произнес:       — Пожалуй, я рискну.       Во мне заиграло ребячество. Я лежал и смотрел на него, изредка лениво моргая и явно не собираясь отступать. Антон мялся надо мной, изображая властную оскорбленность. Но я-то видел в его лице нерешительность. Осознание этого так неосмотрительно позволило прокрасться на мое лицо язвительной усмешке, за что я вмиг получил от Антона вполне заслуженный пинок по ребрам. Но я не пикнул.       — И что, ты будешь терпеть что угодно? — с неловким любопытством осведомился он.       Я хотел отшутиться: сказать, что воткнутый в ладошку нож, например, терпеть не стану, но в самый последний момент промолчал, боясь своим так-себе-юмором подать ему идею для изощрений.       Я лежал, безвольно раскинув руки, и молча глядел на него снизу вверх, замечая все больше, как в его выражении исчезает детское недоумение, уступая место взрослой изыскательности. Недолго думая, он поставил босую ногу мне на грудь. Я ощущал лишь толику тяжести — он явно меня щадил, или же сама поза была для него важнее обещанной пытки. Победитель над побежденным… Он надавил чуть сильнее, проверяя, остановлю ли я его, но я лежал, безропотно и неподвижно. Его взгляд был куда тяжелее веса, давившего мне на грудь; он был испытывающим, настойчивым, читающим мысли. Я поспешил сомкнуть веки, но было уже слишком поздно: либо он успел прочесть все, что я силился от него с таким трудом скрыть, либо был настолько идеальным, что думал о том же самом. В темноте закрытых глаз я чувствовал, как его нога медленно двинулась вниз, цепляя складки моей одежды. На ремне она разочаровывающе остановилась, не решившись пройти желанный путь до конца. Сквозь вуаль ресниц, незаметно для Антона, я видел, как он снова встал обеими ногами на холодный пол и, согнувшись, протянул руку. Его пальцы застыли в считанных сантиметрах от моей ширинки. Потом дернулись назад. Вперед, остановившись там же — будто нас с ним разделял невидимый силовой барьер. Наконец Антон сделал выбор, убрав руку совсем. На нервах он прикусил большой палец, терзаясь противостоянием страха и желания.       Мне хотелось что-нибудь ему сказать. Хотя бы «Все останется в этой комнате…», имея в виду не столько уже свершившееся, сколько еще только предстоящее, но я боялся его вспугнуть. Каждую секунду не делая ничего, я подтверждаю, укрепляю его слепую уверенность в том, что я вынесу все, что бы он ни делал. Даже одно мое слово может разрушить все. А я не могу позволить ему остановиться… мне слишком важно узнать, сколь далеко он способен зайти…       Он встал на колени, практически усаживаясь мне на грудь. Дрожащие пальцы прочертили линию по моим губам. Я не вздрогнул. Я постарался как можно незаметнее проглотить возникший в горле ком от нарастающего напряжения. Нельзя, чтобы у меня дернулся хоть единый мускул! Иначе все это рассыплется в пыль!..       Оперевшись руками на пол, он склонился к моему лицу — и снова его парализовало. Всего несколько сантиметров разделяли нас. Ну же… Я чувствовал, как выдыхаемый им воздух касается моей кожи, и пытался запомнить эти ощущения на случай, если испытать нечто большее сегодня мне не посчастливится.       Антон отпрянул. Его щеки горели от стыда, а руки скользнули в собственные штаны. Дыхание было частым и приглушенным: он точно надеялся, подавив себя, скрыть от меня свое возбуждение. Честный и на редкость прямолинейный, он даже не допускал возможность того, что я все вижу, и по этой причине я чувствовал себя последним негодяем. Он старался удержаться на весу над моей грудью, полностью поглощенный собой, не замечая того, что происходило за его спиной — его возбуждение захлестнуло и меня. В этот самый момент я вполне понимал его чувства! И если бы мои руки не были раскинуты у него на виду, если бы я мог пошевелиться… Сама мысль быть застигнутым, страх — даже ужас! — вызывали волны чувственного жара, нисходящего по всему телу. Этот мальчишка еще не коснулся меня, но уже с легкостью, сам того не подозревая, добился того, что я едва мог удержать себя в прежнем положении. Его взгляд помутнел, он будто бы смотрел теперь сквозь меня, не замечая, собственно, как и я, что непроизвольно я начал дышать в его ускоренном ритме. Там, где его тело случайно касалось моего, я чувствовал его дрожь. Только сейчас я понимаю, что вызывало ее отнюдь не удовольствие, а страх Антона перед тем, что он уже наверняка намеревался сделать…       Особенно жалобно всхлипнув, он придвинулся ближе; зашуршала ткань его пижамных штанов. Тень мальчишки распростерлась надо мной, помешав различать его силуэт сквозь ресницы, и я по-честному закрыл глаза. Антон еще раз с полустоном всхлипнул, и что-то горячее, влажное и невероятно нежное коснулось моих губ. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться… Я мягко разомкнул губы, давая Антону возможность сделать то, на что он, хныча и трясясь от страха, все же решился. Он двигался медленно и как-то рвано — словно все еще старался себя сдерживать или остановить, тем не менее вдоволь наслаждаясь влажностью моего рта и фрикцией об язык. Возможно, он тянул время?.. Ведь пока он не кончил, пока происходящее продолжалось, ему ничего не надо было объяснять…       Но подростковой выдержки на большее не хватило. Я дернулся от неожиданности, чувствуя на языке горечь. От таких не самых приятных, на первый взгляд, ощущений в будущем появится легкая зависимость, как от вкуса алкоголя или сигарет…       Забывшись, я открыл глаза. Лицо Антона было бледным и слегка зареванным. Если бы я верил в мистику, то решил бы, что последние десять минут он был кем-то одержим — и именно этим вызван оцепеняющий страх в этих огромных блестящих глазах: непониманием того, что происходит и как с этим теперь жить дальше.       Я понял, что он хочет убежать, раньше, чем это решил сделать он. Я попытался остановить Антона, прокричать его имя, но не смог это сделать, пока не проглотил. А к этому моменту дверь уже захлопнулась.       Чудесная ситуация...       Я в комнате Антона с сильнейшим возбуждением в штанах, которое не заметит разве что слепой. Сам Антон убежал, полагаю, в ванную. Вернется ли он — неизвестно. По пути его мог заметить отец, и будь я на месте Влада, я бы обязательно заглянул в комнату ребенка, чтобы понять, что же произошло, — а тут я! Во всей красе!..       Стоит признать, ситуация несколько вышла из-под контроля. Я-то думал, что в итоге мне перепадет пылкий поцелуй, может, жаркие объятия, но спустить в рот — наверное, это перебор для первого раза. Хотя получилось, отдаю должное, очень пылко — и, с натяжкой, поцелуй, просто не совсем в губы…       На эту тему я мог спокойно рассуждать — она мне казалась щекотливой. Но явно не Антону. Боже, подросток вроде него ни за что не отнесется к подобному с юмором или простотой, для него это — конец света, позор, отвратительный поступок, может быть, даже «грех»! Боюсь представить, чего еще успел навыдумывать он за те минуты, пока я тут размышляю. Мне было необходимо стремглав бежать к нему, пока он не решил, что его жизнь кончена! Причем это надо сделать так, чтобы Влад не поймал в своем доме взрослого мужика со стояком, иначе откровенного разговора с элементами рукоприкладства не избежать! Время терять было нельзя, и я справился с ситуацией так быстро, как только смог. Риск быть пойманным Владом ничуть не возбуждал: была огромная разница между страхом быть увиденным Антоном и кем-нибудь еще — но стоило мне вспомнить его нескромную выходку, как результат не заставил себя ждать. Все-таки Антон оказался в некотором смысле обычным мальчишкой, так что в углу за матрасом я нашел упаковку салфеток. Не найдя в этой комнате мусорную корзину, но желая как можно скорее поговорить с Антоном, я сунул ком из использованной салфетки в карман. Господи, я, наверное, никогда не делал ничего более абсурдного!..       Из комнаты в поисках туалета или ванны, где мог бы прятаться Антон, я вылетел пулей, но все же стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Возможно, тогда мне и казалось, что я быстр и незаметен, но со стороны явно выглядел как человек, укравший мелочь в магазине.       Я добрался до двери, через полупрозрачные стеклянные вставки которой горел мягкий желтый свет. Если постараться, можно было услышать редкие подавленные всхлипы, но мне не понадобилось напрягать слух: будет сказано излишне слащаво, но я чувствовал, знал, что Антон там.       Я надавил на холодную ручку, и незапертая дверь поддалась. У стены, справа от двери сидел на корточках Антон, обхватив голову обеими руками.       — Уходи… — произнес он бесцветным дрожащим голосом.       Вместо того, чтобы подчиниться, я прошел внутрь и загородил дверь спиной. Слева, в большом округлом зеркале я увидел еще одного Антона, еще более подавленного, чем Антон из моей реальности.       — Уходи… — лишь повторил он.       — Мне нельзя, — честно ответил я. — Если я сейчас уйду, то на этом все и закончится.       — Ну и пусть сегодняшнее закончится… Я не горю желанием все это обсуждать…       — Нет, ты не понял: все это закончится. Вообще все. Мы больше не сможем видеться, говорить.       Пальцы Антона болезненно сжались.       — Потому что я отвратителен?..       — Нет. Ты ничуть не отвратителен. Потому что ты будешь стыдиться себя и станешь избегать меня. Потому что будешь считать себя отвратительным, что уже и так начал…       — Уйди. Пожалуйста… — взмолился он, глубже пряча в колени лицо. — Мне не нужны сейчас твои нотации…       — Я не собираюсь долго разглагольствовать. Скажу только главное и уйду.       В моей фантазии я выложил все бойко и смело, но на самом же деле мне потребовалось три трусливых вздоха, чтобы начать:       — Ты мне нравишься. Меня непреодолимо тянет к тебе. Я думаю о тебе практически постоянно, мне невыносимо не видеть тебя долгое время, и то, что произошло в комнате, — на этих словах Антон сжался, и я постарался закончить фразу как можно скорее: — не было грязным или отвратительным для меня. Можно даже сказать, что я был счастлив… Я дам тебе время успокоиться. Через три дня ты придешь ко мне домой: с двух часов дня до четырех часов вечера входная дверь не будет заперта. Ты войдешь в квартиру, закроешь за собой дверь на замок, пройдешь в мой «рабочий кабинет», сядешь на диван и будешь читать. Что угодно. Могу заранее оставить книгу на подлокотнике. А я наконец смогу дописать новеллу. До встречи.       Я покинул ванную без опасений за судьбу Антона. Он никак не отреагировал на мои слова, но я знал, что он меня услышал.

***

      Через три дня Антон сидел у меня на диване, пряча глаза за страницами детективной истории Чейза.