Совсем не мечта!

      Тихо… Слишком тихо.       Настолько тихо, что меня стало раздражать собственное дыхание.       Начало абсолютно пустой строки болезненно пульсировало, пальцы не притрагивались к клавиатуре уже так долго… Сколько времени я сижу перед монитором, не зная, как продолжить сюжет? Час?..       Пустой диван сверлил мозг покруче соседской дрели. Эта тишина, эта пустота меня выжимала по чуть-чуть. В итоге жизни во мне осталось всего на пару глотков, а книгу в таком состоянии не напишешь, даже на бытовую записку не хватит сил…       Почти неделя минула с того дня, как я позволил себе сомнительную слабость. Как только Лиза переступила порог квартиры, Антон убежал в выданной ему на время моей одежде. Мимо меня он пронесся как-то боком, так что я не сумел разглядеть его лицо. Не увидел его и после объятий, стремясь скрыться от чувства неловкости и самого этого ребенка — а, выходит, оставил его одного разгребать все созданное моими поступками дерьмо. Очень по-взрослому…       С громким воскликом отчаяния я запрокинул голову и обмяк в компьютерном кресле. Моя муза ушла. Когда он сидел и буравил меня своими кошачьими глазенками, писалось легче. Верные слова сами собой возникали в голове, только успевай записывать! А сейчас…       От вконец охватившей меня безнадеги я потянулся к телефону и открыл самое начало списка контактов. Звонить я не хотел, ведь этот звонок — не что иное, как признание поражения моей воли и независимости. Но, кажется, я проиграл ровно в тот момент, как его увидел в школе, что уж теперь терять…       После пары длинных гудков в трубке раздался знакомый язвительный голос:       — Кто бы мог подумать, что ты мне позвонишь!       — Может, я соскучился…       — Да что ты!       — Я уже не могу позвонить человеку, которого люблю?       — Какие телячьи нежности! — возмущенно хихикнула Лизка.       А вы, вероятно, решили, что я позвонил ему?.. С чего вдруг?! Стал бы я с ним так нежничать! Да и номера его у меня нет. Не представляю, как с ним еще связаться, кроме как через мою сестру. Но я пока так и не решил, номер я хочу его взять или просто удостовериться, что он жив-здоров и всего лишь не хочет более меня видеть. Все-таки «ненавидит или презирает меня» лучше, чем «болен или мертв».       — Так… как у тебя дела? — не нашел, что еще сказать я.       — Тебя что, правда это интересует? — с хитрецой в голосе усомнилась Лиза.       — Ну да, конечно! Я ведь твой брат, так что меня заботят такие вещи! Так как ты? Как твой «дружок»?       — Антон?       Я было подумал спросить «Кто?» или «А-а, его так зовут…», но решил не устраивать этот наигранный цирк. Лизка — не дура, она меня мгновенно раскусит.       — Да, он самый. Так как он?       — И с каких же это пор тебя интересуют мои знакомые? — ехидно поинтересовалась Лиза.       Я мог бы еще долго ломать комедию, строить из себя человека абсолютно незаинтересованного, но я устал. Я молчал в трубку, ожидая от сестры ответа. Возможно, если бы я делал это реже, она бы подумала, что связь оборвалась или меня что-то отвлекло от разговора, но опыт подсказывал ей, что я жду ответа на четко поставленный вопрос, внимательно вслушиваясь в дыхание по ту сторону трубки.       — С ним все хорошо, — помедлив, ответила она.       — Он перестал ко мне заходить, — вырвалось у меня.       — А с чего он должен? Он приходил ко мне, а не к тебе, хоть и в твою квартиру. Но мы с ним не общались, встреч никто не назначал — вот он и не приходит. Вы постоянно ругались. Я думала, ты его не любишь.       — А с какой стати, собственно, мне его любить? — взбрыкнулся я. — Это же твой друг, не мой.       — Однако ты за него волнуешься.       Шах и мат.       После этих ее слов я ощутил жгучее желание рассказать о том, как мы душевно поговорили с ним у меня в комнате, но я всеми силами подавил этот порыв: то, что случилось в тот день, было слишком личным, чтобы делиться этим с кем-либо еще. Даже если это абсолютно ничего на самом деле не значило…       — Мне нужно с ним поговорить. Очень нужно — потому я и звоню. Ты можешь дать мне его номер телефона?       — У меня его нет.       — Как? — удивленно нахмурился я.       — Да так. У меня его нет. Он никому не дает свой номер.       — И как ты тогда приглашала его?       — Лично. Мы каждый день видимся в школе. Но в последние несколько дней он не приходит, — опередила меня Лизка. — Даже больше. Дней пять учебных, наверное…       — То есть неделю, если вместе с выходными?.. — больше для себя, чем для нее, промямлил в трубку я. — Ладно. Хорошо. Спасибо.       Не дождавшись ее ответа, я уже отнял трубку от уха, но из динамика донесся сестринский голос.       — Что? — переспросил я.       — Говорю, я могу дать тебе адрес, где он живет. У нас в классе когда-то собирали информацию… Раз у тебя дело срочное…

***

      И вот стою я теперь на лестничной клетке напротив коричневой металлической двери, не решаясь позвонить.       Что я тут делаю?! Я позвоню. Он откроет дверь. Будет румяным от температуры, ведь не посещал занятия из-за простуды — и меня не проведывал по той же причине. Сейчас будний день, так что его родителей не будет дома. Я заставлю его лечь, буду хлопотать и всячески его лечить, а он будет послушно принимать мою заботу — совсем как в аниме или манге…       Вдохновившись собственными нереалистичными бреднями, я настойчиво вдавил кнопку звонка до предела и стал ждать. За дверью послышались шаркающие шаги, зашумели замки и щеколды. Дверь отворилась всего на пять сантиметров, и в образовавшуюся щель я увидел знакомый глаз. Дверь тут же захлопнулась, а из-за нее раздалось оглушительное:       — ПРОВАЛИВАЙ!       — Ну п****ц! — не выдержал я, возмутившись в голос. — Вот это уже просто верх наглости и неуважения!       — Неуважением это бы было, если бы ты пришел ко мне, а я плеснул бы в тебя молоком! А я всего лишь прошу непрошеного гостя удалиться восвояси!       — Я не собираюсь с тобой все это обсуждать через дверь! Ты либо меня впустишь, либо выйдешь сам ко мне!       — Есть еще третий вариант! Я останусь за дверью, а ты пойдешь домой!       — Ага, «щас»! — и я, будто назойливый второклашка, повис на звонке. Лизкина школа! Терпения Антона едва хватило на минуту: дверь раскрылась, и на лестничную клетку вышел он, укутанный в длинную вязаную кофту и еще более колючую ауру раздражения.       — Что тебе нужно? — буркнул он, уставившись на мои ботинки.       — Я хотел тебя проведать…       — Проведал? — Уходи.       — …ты не стал заходить и в школе, Лиза сказала, не появляешься. Я подумал, что ты болен. Но сейчас вид у тебя вполне здоровый! Это ты выздоравливаешь или не болел вовсе?       Он поднял на меня глаза и всмотрелся, как бы оценивая, можно ли мне говорить правду.       — Я не болел, — наконец изрек он. — Я просто избегал школы. Всю неделю склоняют ехать на экскурсию, а мне это не интересно.       — И что же это за экскурсия, раз место ее проведения тебе так не нравится? Или тема?       — Не твоего ума дело. Ты проведал меня — уходи.       — Но я не выяснил главное! Почему ты избегаешь меня?       Антон вздрогнул и насупился, еще теснее сплетая руки на груди:       — А с чего ты взял, что я тебя избегаю?       — Ты не заходишь.       — Вероятно, просто не хочу. Избегание требует усилий, а мне может быть просто плевать.       Я смотрел в его сердитые глаза и не мог понять, он действительно притворяется жестоким, или это что-то внутри моей головы отчаянно стремится заставить меня поверить в то, что это все — лишь притворство, неправдоподобная игра.       За моей спиной зазвучали глухие шаги, и на лице Антона промелькнул страх. Его тонкие руки дернулись ко мне в слепой попытке вытолкнуть меня вон с лестничной клетки, отодвинуть как можно дальше от заветной двери и него самого, но я не шелохнулся, а шаги позади стали громче. Зазвенели ключи, зашуршал продуктовый пакет, и из-за блеклых перил показался высокий светловолосый мужчина. Глядя на перебираемые в свободной от пакета руке ключи, он уверенно шел к квартире Антона. Краем глаза мужчина заметил какое-то темное пятно. Он медленно поднял глаза и обнаружил, что это самое большое темное пятно — я. В ту же секунду он остановился и вопросительно уставился на меня. Смотрели мы с ним друг на друга почти с одинаковым выражением.       — Здравствуйте, — кивнул ему я, но, кажется, он ждал совсем не этого. На мгновение он нахмурился, и в его лице я увидел взрослого Антона — то, каким он с годами вполне может стать.       — Твой друг? — спросил мужчина у Антона.       — Нет, — ответил тот, пропуская сожителя к двери.       — Так пусть зайдет, — будто не слыша его ответа, произнес мужчина и вошел в квартиру, оставив дверь открытой.       — Если бы я ответил по-другому, ты бы его все равно пригласил?!       — Конечно! Это же правила хорошего тона! — крикнули ему из глубины квартиры.       А он мне нравится! Этакий добрый антипод Антона, вежливый и рассудительный. Он не поздоровался со мной, говорил с Антоном в моем присутствии так, будто меня там не было вовсе, но он пригласил меня в дом. А еще он пытается научить этого несносного мальчишку хорошим манерам — одно это уже заслуживает моего расположения!       Улыбаясь так широко, как мне только позволяла кожа, я прошел мимо Антона в его дом, в место, где никогда не была Лизка, да и вообще, похоже, никто никогда не бывал, судя по гостеприимности Антона. Мальчонка, сутулясь, закрыл дверь, и почему-то я почувствовал себя в ловушке…       Квартира была вполне себе обычной — простой, среднестатистической трехкомнатной квартирой для среднего класса. Разве что эстетических мелочей здесь было чуть больше, чем в любом другом подобном доме: на полочках и столиках блестели статуэтки и разнообразные фигурки, приобретенные, очевидно, в совершенно далеких отсюда краях; расписные керамические горшки под многочисленными растениями выглядели так, словно стоили в разы дороже самих этих растений; кое-где на стенах висели прекрасные, но слишком уж абстрактные для меня картины; каждая вещь здесь была переполнена хорошим вкусом и уместным изяществом.       — У Вас прекрасный дом, — сказал я незнакомцу.       — Спасибо, — наконец обратил он внимание на меня. — Мне приятно думать, что дом отражает душу его хозяина. А какой дом у Вас? — Он прошел на просторную светлую кухню и начал выкладывать из пакета продукты. Я терпеливо стоял возле стола, ожидая предложения сесть.       — Мой дом достаточно большой, уютный, но все же темноват и несколько… пустоват, по сравнению с Вашим.       Мужчина замер, с туманной полуулыбкой устремив свой взгляд куда-то наверх:       — Когда мой дом мне казался слишком темным и пустым, у меня появился Антон. И дом сразу перестал быть таковым.       Мне дико — бесконечно сильно — не понравилась эта фраза. Раньше я не задавался вопросом, который камнем ударил мне в голову сейчас: кто он для Антона? Кто этот мужик моему Антону, и когда, зачем и почему они стали жить вместе?.. С каких пор я вообще зову Антона моим?!       Чем больше я об этом думал, тем горячее во мне становилась ярость. Антон никогда и никого не приглашал к себе домой. Кажется, ему совсем плевать на приставания Лизы, она абсолютно не интересует его, хотя она красива. Он читает гомо-мангу и мои голубые книжонки, вечно лупит меня и жалуется, что окружающие часто связывают его с гейством. А что если его злость имеет другие корни?.. Что если он протестует против любых намеков на гомосексуальность именно потому, что сам гей?.. Он живет со взрослым мужиком… и в этой самой квартире, за одной из этих дверей — а может быть, и здесь! — они…       — Марк… — Антон коснулся моего локтя, и я отдернул руку, словно ошпарившись. Кажется, за время прогона всех этих мучительных мыслей мое лицо приняло испуганный вид — потому что теперь эту же эмоцию можно было прочесть и в глазах Антона.       — Извините, я слишком… задумался. Это было невежливо с моей стороны.       — Сядь, — дернул меня за одежду Антон, и я подчинился.       Я упал на подставленный стул будто бы без сил. Болью в висках отдавал водопад эмоций. Почему я раньше не сложил два и два, почему раньше не подумал, что у него уже кто-то есть? Все ведь так очевидно, но я видел лишь то, что сам хотел видеть, отбрасывая неугодные факты, портящие прекрасную картинку, бликующие в моих розовых очках. Боль и шум становились нестерпимыми; я блуждал глазами по столу в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы отвлечь меня от горестных переживаний, и меж салфетницей и стойкой с солонкой и перечницей блеснуло что-то металлическое. Рамка для фотографий. Инкрустированная малюсенькими стекляшками, похожими на бриллианты, она сияла на солнце, проникающем на кухню сквозь узорчатые переплетения нитей тончайшего тюля. Схема в моей голове двинулась, меняя внутренние связи. Все факты остались теми же, но к ним добавился еще один: увиденный мною только что снимок, на котором этот самый белобрысый мужчина излишне крепко обнимал товарища постарше. Во взгляде его темноволосого друга было нечто такое, что я встречал уже много раз и в реальной жизни, и на ТВ; что-то мягкое, тягучее, горячее. То же самое я видел в глазах Антона, в глазах все еще безымянного для меня блондина и даже в собственных глазах в зеркале каждое утро.       Мой внутренний гей-радар запищал.       — Кто Вы Антону? — резко, до боли в шее, повернулся я к мужчине. Он молча воззрел на меня, не торопясь с ответом. — Сперва я подумал, что Вы его любовник, но это фото — и вы с Антоном неспроста так похожи. Кто вы друг другу? Братья? Дядя и племянник? Кузены?       — Он — мой отец, — ответил за мужчину Антон.       Блондин, прислонившись к холодильнику и грызя какую-то зелень, смотрел на меня испытывающе, все с той же неоднозначной улыбкой.       — Удивительно, — вдруг изрек он. — Ты даже рассуждаешь как Антон, пересказывая все свои аргументы и предположения, будто доказываешь окружающим лишний раз, какие они идиоты.       — Отец…       — Нет, не пойми меня неправильно! Я приятно удивлен. Не думал, что он сможет найти себе друга под стать. Но друг ли ты ему…       — Он мне не друг, — повторил Антон свои недавние слова.       — Кто-то больше? — ничуть не изменившись в лице спросил мужчина.       — Конечно, нет! — выкрикнул Антон.       — А он молчит, — проницательно подметил мужчина, указывая на меня сельдереем. Он видел меня насквозь. Кажется, у него имелась стойкая неспособность вести беседу одновременно с несколькими людьми: когда он обращался ко мне, то словно бы не видел Антона; когда переключал свое внимание на сына, из окружающей их реальности бесследно исчезал я. — Останетесь на ужин. Марк.       Я молча кивнул, не спуская с него глаз. Он не спрашивал, приглашая присоединиться к их семейной трапезе, — он дал свое позволение, будучи уверенным на все сто, что я непременно им воспользуюсь. И он был прав, похоже, как и почти всегда.       — Я все еще не знаю Вашего имени, — к своему выдержанному молчанию добавил я.       — Владислав. Можно просто Влад.       Или из-за моего решения остаться на ужин, или из-за того, как быстро мы нашли общий язык с его отцом, Антон почти мгновенно скрылся из вида. Где-то там, за углом, до грубости громко хлопнула дверь.       — Подросток, — немногословно отреагировал Влад, и я опять заумно кивнул:       — Понимаю… — Я всеми силами старался и дальше молчать, но без особого сопротивления сдался. — Так… как так получилось?.. Мне правда неловко об этом спрашивать, но и не спросить я не могу.       — Как так — что? — попросил уточнить Влад, раскладывая на разделочную доску овощи для будущего салата.       — Где мать Антона? Вряд ли при ней Вы бы выставляли такие пылкие фото. Она умерла?.. Извините за бестактность…       — Нет, она жива. Наверное. Она была очень безответственной особой. — Нож прерывисто застучал по доске. — Дети ее не особо интересовали — чудом удалось убедить ее не делать аборт. А как Антон родился, она сделала свой выбор между ним и свободой — выбор не в его пользу, как можно догадаться.       — Вы растили его один? — позволил я себе вопрос с коварным подтекстом.       — Нет. — Нож замер.       — Это многое объясняет. Его поведение и взгляды.       — И страхи.       — И страхи, — согласился я.       — Иди-ка сюда. Поможешь готовить.       Я поднялся, сбросил пальто на спинку стула и поспешил занять место у доски, в то время как Влад занялся остальными продуктами. Больше мы ни о чем не говорили, готовили в полной тишине. Оттого мне удалось пару раз приметить проверяющего нас из-за угла Антона: его выдало шуршание слишком широких пижамных штанов; вида я не подал — решил, что, поймав его за руку, только больше разозлю. Этот мальчишка может быть на удивление упрямым, так что ссориться с ним себе дороже. Через час с лишним все уже было готово и стол был накрыт. Где-то на восемьдесят пять процентов я был уверен, что Антон не выйдет к столу, чтобы не делить его со мной, однако всего одно приглашение на кухню от его отца — и мальчишка уже стоял здесь, угрюмый, ворчащий, но беспрекословно подчинившийся. Это впечатляло. Напомнило мне о былых временах, когда дети слушались взрослых не из-за страха потерять нечто важное в качестве наказания, а лишь из уважения; напомнило о временах, которые, к сожалению, я сам не застал, только рассказы о них.       Мы ели несколько скованно, но все же душевно. Влад дотошно расспрашивал меня о моей работе — я рассказывал ему про все во всех подробностях, но не о том, какие книги я пишу. Все-таки это та часть моего творчества, за которую в приличном обществе мне частенько бывает стыдно. Но у меня создалось устойчивое впечатление, что он и так обо всем уже знал, ведь вопросы его были слишком уж узко ориентированны.       Антон закончил есть быстро, по-армейски, и сразу же, поблагодарив отца, умчался в свою комнату.       Влад по-доброму усмехнулся, когда дверь в комнату сына захлопнулась.       — У тебя удивительный иммунитет к его невыносимому характеру, — отметил он, делая глоток яблочного сока. — В детском саду и в школе дети терпеть его не могли. Заметив его обособленность, они заинтересовывались им — особенно девочки — пытались с ним наладить общение, но только зря его обнадеживали: он привязывался к ним, показывал настоящего себя, без прикрас и социальных ужимок, а им не хватало терпения или заинтересованности — и они бросали его, снова и снова. Все друзья и более близкие люди, которых он знал, его бросали…       «Как его мать…» — подумал я в тот момент.       — …А ты, несмотря на его попытки вытолкнуть тебя из его жизни, никуда не уходишь. И даже не обижаешься на жестокое отношение с его стороны.       — Ну, я уже не ребенок, чтобы так себя вести… И уж точно не очередная его фанатка, — перед глазами мелькнуло лицо Лизы.       — Насчет ребенка я бы еще поспорил, — парировал Влад.       Жестами и мимикой я выразил крайнюю степень согласия, проглатывая салат.       — Хорошо, что насчет фанатки не спорите.       Он мой сомнительный юмор не понял, и я беззвучно, пряча лицо в тарелку, посмеялся один. Глупая улыбка сошла с лица ровно в тот момент, когда тарелка опустела.       — Спасибо, — искренне поблагодарил его я за оказанное гостеприимство и вкусную еду.       Я встал из-за стола и пошел туда, где, по идее, располагалась комната Антона. Не верится… Я увижу его комнату…