Совсем не мечта!

      Долгое молчание угнетало… Согнувшись над барной стойкой, Антон прятал лицо за светлой челкой. Даже волосы его в эти минуты поникли, потяжелели и потеряли цвет. Тряхнув головой, он усмехнулся в потолок, совсем как в кабинете школьного психолога, когда узнал о моем недоверии.       — Я… я понимаю, как это глупо… — вымолвил он, стараясь лишний раз не смотреть в мою сторону. — Наивно и по-детски… Но со всеми этими твоими бывшими девушками и подарками, которые я никогда уже не смогу получить!.. Я надеялся, слепо верил, что я — первый и единственный мужчина, в которого ты влюбился… А… этот!.. — Он взмахнул рукой в сторону пустой прихожей, и задетый рукавом стакан Лекса звякнул. Антон со злостью схватил его, метнулся к раковине, заглушая громкое дыхание шумом воды. Хотя бы через мытье стакана он стремился избавиться от следов присутствия другого возлюбленного в моей жизни, но онемевшие пальцы не смогли удержать стекло, и на дно раковины просыпались крупные осколки. Кулак Антона обрушился на столешницу, потом на кран, и вода затихла. Лишь одинокие капли оглушительно срывались с металла на стекло.       — Я понимаю, почему ты злишься… — начал я, но очередная печальная усмешка Антона меня перебила:       — Я не злюсь, Марк!.. — воскликнул он, давя подошвами осколки графина. — Мне больно… Я… я впервые в жизни настолько не уверен… не уверен, что ты не сорвешься с места и не побежишь сейчас за ним!..       — С чего мне это делать вообще?!       — С того, что ты влюбился в него в шестнадцать! Выходит, он для тебя — как ты для меня! А я бы понесся за тобой…       — Так! — Грубее, чем следовало, я схватил его за руку и вывел с осколков. С каждым шагом все тише хрустело стекло. — То, что я испытывал к кому бы то ни было семь лет назад, ничего в данный момент не значит. И не только из-за минувшего срока. То была просто первая глупая влюбленность, несерьезное чувство! Эмоции, вот и все…       — А у меня сейчас тоже несерьезное чувство, по-твоему?! — вскинул голову Антон, упираясь в меня испуганным взглядом.       — Я не знаю: я ж не ты…       — Но ты ведь тоже тогда хотел всю жизнь провести с этим человеком?!       — Я… — Глубоким вздохом я выиграл немного времени. — Антон, почему ты вообще уравниваешь меня и себя? По сравнению с нынешним тобой, тот я — недоразвитый ребенок. Ты разумнее, взрослее в эмоциональном плане, помимо всех прочих аспектов. И когда ты говоришь, что твое «люблю» — больше, чем просто влюбленность, я тебе верю. У меня же в те годы все было или «люблю», или «ненавижу», поэтому и первое, и второе были обесценены, не значили ничего, кроме театральных терзаний да громких слов.       — Ты же только что ответил «не знаю» на вопрос, серьезны ли мои чувства… Так как ты можешь верить мне?..       — Я верю всему, что ты говоришь. Верю, что для тебя оно так и есть. Но никто не знает, что случится завтра, послезавтра: может, в твоей жизни появится кто-то лучше…       Звучная пощечина обожгла щеку, и я уставился в пол. Ну великолепно, потерял мысль…       — Я что, по-твоему, только и ищу варианты получше? — вспыхнул оскорбленностью Антон.       — Нет, конечно, но разве ты не то же самое про меня сказал? «…сорвешься с места и побежишь сейчас за ним!» — или как там было…       Погруженный в задумчивость, Антон опустился на свой табурет.       — Выходит… мы оба одинаково не доверяем друг другу? — спросил он, заламывая руки.       — Выходит, что так… Но это ведь норма: многие и после десяти лет отношений все равно относятся друг к другу с недоверием. Никогда не знаешь, что даже у самого родного человека в голове. Я вот на 99,9% уверен, что ты никогда даже и не подумаешь мне изменять, но ведь всегда остается эта несчастная десятая, когда твои поступки могут зависеть не столько от тебя, сколько от сложившихся обстоятельств. Так что невозможно быть уверенным в чем-то полностью. Как говорится, «добро пожаловать в клуб»!       Заключив мою кисть в свои горячие ладони, Антон поднял на меня небесные глаза.       — Я тоже на 99,9% уверен, что ты никогда мне не изменишь.       — Конечно, — повеселев, хмыкнул я, — после случая-то с Александрой!       Он стыдливо опустил голову, но его лицо преобразилось от искренней улыбки. Горячий лоб коснулся моего предплечья; дыхание обожгло кожу, когда с губ Антона слетело:       — Я рад, что хотя бы по-прежнему первый и единственный мужчина, который касался твоего тела.       В моем сознании грянул гром. Вспышка молнии прорезала щемящую пустоту и озарила меня: Антон слышал не весь разговор. Он не знает о том, что случалось некоторыми ночами семь лет назад…       — Разумеется, первый и единственный, — подтвердил я, припадая в поцелуе к его макушке.       …Не знает — и не узнает… Никогда… Чего бы мне это ни стоило…

***

      Стараясь не шуршать лишний раз одеялом, я осторожно выскользнул из постели и ступил на холодный пол, освещенный блеклым светом полумесяца. Антон сладко поежился на своей половине кровати и укрыл голые плечи. Удивительно, насколько умиротворяющая эта картина: кто-то неописуемо дорогой, ожидающий тебя в постели…       Сопротивляясь желанию вернуться к Антону сию же секунду, я покинул спальню и беззвучно закрыл за собой дверь. Я уже плохо помнил, зачем оставил нагретое место под одеялом, но голубая дверь в конце широкого коридора манила меня. Словно фосфорицидная, бледная, мертвенная краска пульсировала в полутьме…       Шаг. Еще и еще… Кажется, я не двигался с места — это дверь медленно приближалась ко мне, скручивая пространство коридора, укорачивая его. Рука нерешительно сжала дверную ручку, но и простого прикосновения оказалось достаточно для того, чтобы дверь распахнулась сама.       Посреди знакомой мне с детства комнаты стоял Вэл — я с легкостью узнал его со спины. Неестественно плавно он разворачивался, позволяя увидеть то, что держал обеими руками. Маленький щенок бесконечно черными глазами-бусинами посмотрел на меня, тряхнув коричневой шерстью.       Дверь за моей спиной внезапно захлопнулась, и я вздрогнул. Брат с кукольной улыбкой поглаживал щенка, слишком сильно оттягивая его шкурку на макушке; пес тихо повизгивал в такт.       — Вэл… — осторожно окликнул я его, делая шаг вперед. — Отдашь мне собаку?..       Я протянул руку, но пальцы Вэла с жестокостью вцепились в голову щенка, и по моему сердцу стеганул жалобный вой.       — Вэл, какого черта?! — чуть не плача, выкрикнул я. Этот визг… Я должен что-то сделать, обязан помочь… Ему же больно!.. — Вэл, отдай его мне…       — Кого? — сверкнув зубами, спросил он.       — Отдай мне Везунчика.       Лицо брата изуродовала звериная гримаса ярости. Его руки обхватили тельце щенка, точно плюшевую игрушку, и напряглись. Визг стал громче! Везунчик бился от боли, скулил не переставая! Я попытался добраться до него, хотя бы дотянуться! — но продолжал лишь двигаться на месте, словно погруженный в воду.       — Вэл, пожалуйста! Перестань! — надрывался я до рези в легких. — Отпусти Везунчика!!!       — НЕ ПРО­ИЗ­НО­СИ ЭТО ИМЯ БОЛЬ­ШЕ НИ­КОГ­ДА! С ЭТО­ГО ДНЯ ВЕЗУНЧИКА НЕ СУ­ЩЕС­ТВУ­ЕТ, ТЫ ПО­НЯЛ?!       Пес взвизгнул в последний раз: руки Вэла сжали его хрупкое тельце и резко двинулись в разные стороны! Я кричал, барахтаясь в вязком воздухе! Лицо пытала боль, будто кто-то медленно, слой за слоем, снимал с меня кожу. Невидимая сила потянула меня назад, в открывшуюся голубую дверь. Я погружался в темноту коридора, все еще видя, как с обнажившихся белоснежных ребер разорванного надвое щенка на пол стекала кровь…       — Марк! Марк, черт тебя дери! — одарил меня Антон очередной, быть может, уже десятой по счету пощечиной. Я хватал губами воздух. Соль непрекращающихся слез разъедала щеки и виски. Я рывком поднялся с подушки, схватил с тумбочки мобильный и открыл список контактов. Щелкнув по сенсорному экрану, я приложил трубку к уху и замер, в преддверии сердечного приступа вслушиваясь в гудки.       — Что случилось? — спросил сонный женский голос. — Так поздно звонить…       — С Везунчиком все хорошо?! — почти прорыдал я в телефон.       — К-конечно, что с ним может быть не так… Почему ты спрашиваешь? Что случилось?..       — Проверь его сейчас же, умоляю тебя!       — Хорошо-хорошо…       В динамике зашуршало одеяло, раздались неспешные пошаркивания, со скрипом открылась дверь.       — Да все с ним хорошо: он спит в своей корзине, — наконец услышал я и облегченно выдохнул, обрушиваясь затылком на подушку.       — Спасибо…       — Я завтра его привезу. Нечего волноваться. Ложись уже спать. Хорошо?       — Хорошо, мама…       Заслышав гудки, я погасил экран телефона и вернул его на тумбочку. Голова раскалывалась, но именно сейчас — не из-за мучительно правдоподобного кошмара, а по вине сосредоточенного взгляда Антона, таранящего мой висок.       — Ты опять что-то скрываешь от меня? — догадался мальчишка, подсаживаясь ближе. — Отсюда кошмары?       — Что я должен тебе ответить? Ты поверишь мне, если я скажу, что, да, скрываю, но это нечто, способное сделать твою жизнь хуже, то, чего ты не захочешь знать, посему раскрывать подобный секрет мне не стоит?       Скрипнул матрас — Антон навис надо мной. Его зрелая проницательность проникала внутрь моей головы, усмиряя остатки кошмара.       — Ты уверен, что не хочешь мне об этом рассказать? — вполголоса спросил он. — Тебе ведь плохо, ты страдаешь. Иначе бы так не кричал сквозь сон.       — Мне плохо, лишь пока я сплю. Тебе будет плохо перманентно, — здраво расставил приоритеты я.       Антон кивнул, впервые безропотно примиряясь с моим решением. Что это? Проявление его доверия? Выходит, дневной разговор изменил не только меня: раньше я бы отмалчивался, отрицал наличие кровавых сновидений, чем только больше гвоздей вколачивал бы в крышку своего гроба. Но стоило мне честно признаться хотя бы в том, что я действительно имею от Антона секрет, и на душе стало светлее. Как если бы я разделил с ним эту ношу: отдал часть, достаточную для того, чтобы мне стало легче, но не способную подкосить его.       — Боль тебе помогает? — прямо спросил Антон. Сглотнув ком стыда за собственную слабость, я кивнул, и Антон продолжил: — Если за счет боли тебе удается справляться с обсессивными мыслями, то, используя ее, возможно и вообще избавиться от кошмаров. Надо только понять, как именно это сделать. И у меня есть идея, проверенная наукой.       — Надеюсь, не какая-нибудь электрошоковая терапия… — Но моя попытка замаскировать легкий ужас так-себе-остротой не удалась: ничто не может ускользнуть от этих голубых глаз…       — Не бойся. Настоящую боль я тебе причинить просто не сумею. Будет не страшнее шлепка по рукам.       Присутствие Антона, его мягкий взгляд и теплые ладони, гладящие меня по покрасневшему от пощечин лицу, успокаивали. Веки медленно опускались, и прежде, чем погрузиться в дрему, я успел мимолетом припомнить слова Антона на пляже:

«Сра­зу за­хоте­лось выс­тегать как сле­ду­ет те­бя флог­ге­ром…»

      Он же не что-то подобное имеет в виду?..