Совсем не мечта!

      — Привет… — тихо проговорил я, закрывая за собой дверь пустой спальни. Виляя хвостом, но даже при этом будучи унылым, ко мне подбежал Везунчик, и я опустился на колени перед псом. — Привет! Привет! — защебетал я, гладя и ероша его шерсть. — Ты что, соскучился? Кто соскучился!..       — Не трогай его, — совсем как в детстве, одернула меня мать, выходя из-за стойки. — Ты же ничего не знаешь об этой собаке. Он же с улицы!       — Я тоже иногда бываю на улице, так что, мне теперь себя не трогать?       Прозвучало двусмысленно, и я поморщился, наконец оставляя пса в покое. Непрестанно помахивая хвостом, Везунчик унесся на поиски своего лежака. Я поднялся и, пока мать отвернулась к холодильнику, вытер линялые шерстинки с ладоней о штаны. Глупо, конечно: мне двадцать три года, а я до сих пор боюсь, что она увидит проявление моей относительной чистоплотности и разразится нотациями. Будь ее воля, я жил бы в пузыре или в квартире, где любая поверхность была бы обтянута пленкой.       — Ты опять сунул грязные чипсы в шкафчик? — раздраженно произнесла она. Несмотря на то, что это — по интонации — был вопрос, ответа он не требовал, ведь мать уже раскрыла дверцы кухонного шкафа и уткнулась рассерженным взглядом в мое преступление.       Слушая ее классическую лекцию о том, какие именно руки брали эти чипсы в магазине при разгрузке, я уселся на табурет и приник виском к холодной стойке. Голова гудела — похоже, я слишком перенервничал из-за неожиданного визита матери. До сих пор где-то глубоко в груди слегка покалывало сердце; очевидно, материны проблемы с сердечно-сосудистой системой передались мне по наследству. Надеюсь, умру от инфаркта после шестидесяти, хотя…       — Марк!       — Что? Нет-нет, я слушаю!       — Нет, не слушаешь. Ты опять где-то у себя в голове. А я хочу с тобой поговорить.       — Хорошо, давай разговаривать. Хочешь, например, знать, как у меня дела?       — Да, как у тебя дела? — совершенно безэмоционально спросила она и ушла в ванную.       Ну прекрасно! И кому мне рассказывать, да и для чего… Шумела вода: о ужас, мать коснулась грязной упаковки чипсов и теперь стирала руки о мыло — а ведь у нее даже нет мизофобии. Через минуту с лишним она вернулась, и я сделал вид, что заканчиваю свой рассказ:       — …и фильм оказался ничего так, — поэтично вздохнул я, раскачиваясь на табурете.       — Здорово, что у тебя все так замечательно.       Я горько усмехнулся в потолок. Спроси я ее сейчас: «И что же именно у меня замечательно?» — зуб даю! — она скажет: «Ну… фильм и все остальное…» Раньше разговор со стенкой вместо задушевных бесед меня опечалил бы, но после окончания школы я научился делать из этой отстраненности аттракцион, прикрывающий душевные раны подорожником.       — Извини, что взвалил заботу о Везунчике на тебя. Надеюсь, он не доставил никаких проблем?       — Нет, он на удивление послушный. А… с кем ты ездил? — осторожно спросила мать и присела напротив. Ее орлиный взгляд заставлял меня почувствовать себя грызуном, на которого вот-вот накинутся…       — С Лизой… — ответил я, стараясь не делать брови домиком.       — Это понятно. Но когда я общалась с Лизой, она случайно проговорилась и сказала «втроем» или «трое»… Кто был третьим в вашей поездке?       — В… — Я тут же захлопнул рот, потому что чуть не ляпнул «Везунчик».       Какой к черту Везунчик, если он был с ней?! Идиот ты медленно соображающий! Все же меня озарила неплохая — потому что единственная — идея, и я дозволил напряжению отразиться на лице.       — Эм… Не рассказывай тете… Лиза брала с собой одноклассника. Мальчика, который ей нравится… А я приглядывал за ними, чтобы все было…       Черт, слово забыл…       — … кошерно…       Нет, гений, не то слово!..       Мать окатила меня оценивающим взглядом и разочарованно вздохнула.       — Я уж думала, что ты с девушкой ездил… Знаешь, я могу познакомить тебя с одной хорошей девочкой с работы. Умная, любит читать и всеми этими японскими мультиками увлекается…       — Что-то я сомневаюсь, что эта твоя девочка с работы — моя судьба.       Мать хмыкнула — я поджал губы, но никак более явно свою злость не проявил.       — Марк, хватит верить в сказки.       — Ох, ну да, как я мог забыть! — взвыл я, саркастично закатывая глаза. — Любви же не существует! Как и счастья или, элементарно, отсутствия боли…       Теплые материнские ладони сомкнулись на моих щеках.       — Марк. Я ведь говорила тебе. Откуда всему этому здесь взяться? Посмотри вокруг: мучения, грязь, смерти, предательство — это Ад. Мы здесь, чтобы отмучиться и стать добрее. Если душа счастлива, она не будет меняться и делать выводы. Нам должно тут быть плохо, чтобы там было хорошо…       Я не был удивлен или расстроен. Почему?.. Да потому что знал наизусть эту речь с сознательного возраста. Я понимал, что дает матери эта теория — надежду на лучшую жизнь там, за чертой. Но разве это повод перечеркивать эту?..       — Мам… если ты сделала неправильный выбор, это еще не значит, что и я сделаю такой же… — как можно мягче попытался я выразить свою мысль. — Я не буду хвататься за кого-то просто потому, что этот человек удобен или кажется таким… Я ухвачусь за того, без которого не смогу жить…       Ее руки соскользнули с моего лица.       — Верь в это…       — И ты считаешь, что эта фраза поддержит мою веру в лучшее? — опешил я. — Ты произнесла ее так, будто у тебя кусок льда в горле.       — А ты что, видел, чтобы кто-то в нашей семье был счастлив? — Отпустив очередную усмешку, она поднялась и пошла в прихожую обуваться. Я собачкой понесся следом. Казалось, останься последнее слово за ней — и мрачная присказка превратится в закон мироздания. — Твоя прабабка не была счастлива в браке — прадед был садистом. Все браки твоей бабки были короткими и несчастными. Про то, что твой отец устраивает, ты и сам знаешь. Валик тоже не пищит от восторга — жена его доводит вечными «хочу»…       — Кстати, когда-то эта женщина была еще одной «хорошей девочкой» с твоей работы, — не подумав, припомнил я, и, дернувшись, мать выронила концы шнурков ее стареньких кроссовок.       — И нечему удивляться: у всех так…       — Нет, не так! — Всплеснув руками от бессилия, я облокотился на стену и грустно рассмеялся. — Почему… почему ты делаешь именно такой вывод?! Отчего не прийти, например, к мысли, что все в нашем роду просто выбирали неправильно? Что они делали ставку на разум, а не на сердце… как было и у тебя — ты же сама рассказывала…       — То есть я во всем виновата? — холодно изрекла мать, накидывая легкую красную куртку.       Ну вот, опять эта агрессивная вопросительная форма…       — Я не это сказал… Давай… оставим этот разговор, хорошо?       — Хорошо, — все так же сдержанно кивнула она. В кармане зазвенели ключи, когда ее пальцы сжали грязный металл.       — Обнимемся?.. — кротко попросил я. Тело само приблизилось к ней на шаг, а руки дернулись в надежде на согласие.       — Я уже в уличной одежде. Вымой руки после того, как закроешь дверь. Позвоню, когда приеду.       Звук ее тихих шагов наполнил лестничную клетку, и с грохотом захлопнулась металлическая дверь, оставляя меня одного в прихожей. В памяти промелькнули тысячи — нет, десятки тысяч — точно таких же кадров. Быстро листая их, можно увидеть короткую анимацию того, как лет с десяти я «состарился» до двадцати трех… Драматичный мультик под печальным названием «Обнимемся?..»       Запирая входную дверь, я размышлял о том, что, наверное, сегодняшняя обида матери на меня была оправданна: я ведь действительно имел в виду то, что сказал. С другой же стороны, я лишь констатировал факт, цитировал слова, услышанные от нее в детстве. Однако удивляться не приходится, пока в нашей семье существует негласное табу на правду…       Разозлившись из-за сказанного мной, мать и не подумала заглянуть в спальню — выходит, я зря прятал Антона и столько нервничал… Как можно скорее я повытаскивал ящики из бельевого шкафа и открыл дверь в третью комнату.       Горело электрическое солнце. Время по-прежнему стояло на месте: не двигались машинки, не шелестела неживая трава, не журчали стеклянные воды. У моих ног на жесткой зелени лежал Антон. Его грудь мерно вздымалась от дыхания, веки были плотно закрыты. Искусственные длинные волосы разметались по траве, спутались с ней, точно сказочные корни, соединяющие этого удивительного мальчишку с моим миром фантазий, с игрушечной Страной Чудес… На платье моей персональной Алисы с ней за компанию дремал плюшевый кролик, и дыхание Антона словно бы оживляло его.       Бесшумно я присел на траву и потрепал Максика по синтетической шерсти. Картина маслом: тот, кто спасал меня в детстве, — и тот, кто спасает меня сейчас…       Пусть поспят…       Они устали…