Совсем не мечта!

      — Я ПЕРЕОДЕВАЮСЬ! — заорал я так громко, что Антон, вздрогнув, от меня отпрянул.       — Ладно-ладно, — отозвалась мать, оставляя, к моему превеликому счастью, дверную ручку в покое. — Незачем так кричать… Я привезла твою собаку.       — С-спасибо… — облегченно выдохнул я и уронил голову на одеяло. Господи Боже… У меня от страха быть застигнутым в такой, мягко сказать, неординарной ситуации чуть сердце не встало… Выравнивать ритм оно пока не собиралось, и от каждого удара еле заметно содрогалось все мое тело. Больше всего на свете мне сейчас хотелось просто полежать. Не потому, что мне совсем недавно было неописуемо хорошо, а сейчас — непередаваемо плохо: каждый глоток слюны отдавал глубокой болью. Кажется, пытаясь излишне сильно впечатлить Антона, я травмировал горло… Нет, мне хотелось полежать, чтобы хотя бы попытаться избежать любых возможных сложностей и проблем. Ненавижу судорожно искать решение, придумывать отмазки или целые «легенды», спасающие меня от осуждения… Но как будто у меня есть выбор!       Пока я поднимался с кровати и приводил себя в порядок, мой мозг не спал и вовсю трудился над тем, как не дать мне потонуть в собственных интригах. Главный вопрос на повестке дня: что делать с Антоном? Я оглянулся на это сплошное очарование в платье, и вполне реалистичное воображение в тот же миг сконструировало самый вероятный ход развития сюжета, позволь я мальчишке предстать перед матерью в таком виде…

Ситуация 1. «Одноклассница»

      — Ну сколько можно ждать… — недовольно проворчала женщина средних лет с пышным коротким хвостом сухих русых волос. Отвернувшись от холодильника, она окинула полным недоумения взглядом меня и мою молчаливую белокурую спутницу.       — Мама, это Ан… Аня. Она… — Подняв на секунду брови, я вытянул из глубин фантазии наиболее правдоподобную полуправду. — Она учится вместе с Лизой, они дружат… и она ждет Лизу здесь.       Мать стояла молча. Приглядевшись, можно было заметить, как чуть тоньше стали ее губы от подавляемого гнева. Что я сказал не так?! Она меня раскусила?!..       — Здравствуй, Аня, — с фальшивой, но вежливой приветливостью наконец заговорила она.       — Аня не может говорить, она… немая…       В подтверждение этому Антон сдержанно кивнул и гордо прошествовал в мой «кабинет». Захлопнулась дверь. Я слушал неторопливые материны шаги, страшась поднять лицо. Я не умею врать, абсолютно, совершенно, ВООБЩЕ НИКАК! — тем более ей! С детства она могла раскусить мое притворство, всего раз взглянув мне в глаза, и с той поры мало что изменилось…       — Одноклассница Лизы, значит… — как-то неопределенно кивнула мать.       — Д-да…       — Из твоей спальни… Замечательно… — будто на смертном одре застонала она. — Просто замечательно!.. Великолепно! Я вырастила педофила!..       Нет, вот такого не надо…

Ситуация 2. «Моя девушка»

            — Мама, это Ан… Аня. Она… — Я посмотрел на прячущего волнение ряженого Антона и осознал, что лучшим прикрытием будет почти чистейшая правда. «Почти». Огромное такое «почти»! — Ей двадцать, и мы с ней встречаемся.       Сложно сказать, кто был удивлен больше: моя мать или Антон… Первая все же осилила изумление и подступила к нам, искусственно улыбаясь.       — А почему у Ани… кадык?..       Мда, и этот вариант «идет лесом»…       Так, хорошо, допустим, что идея представлять Антона как девушку в принципе обречена на провал! Тогда лучше зайти с другого бока…

Ситуация 3. «Домработник»

      По-барски выйдя из спальни, я поспешил к матери и сердечно обнял ее. Все как всегда: с моей стороны теплоты было в разы больше, словно она терпела проявление моей сыновьей привязанности. Однако под самое окончание объятий ее пальцы все же двинулись, и я перестал ощущать, будто обнимаюсь с манекеном.       — Кто это? — кивнула она в сторону Антона. Платье сменилось мужской одеждой из моего шкафа. Понять, что рубашка и брюки ему велики, можно было только вблизи — может, мать не разглядит?.. Двигаясь в позаимствованных в моем же гардеробе носках бесшумно, точно призрак или ожившее воспоминание, он без единого звука скрылся за дверью «кабинета».       — Не обращай внимания на него, — махнул я рукой Антону вслед и со скучающим видом опустился на ближайший табурет. — Я нанял домработника. Мальчишке нужно было больше карманных денег, чем ему дают родители, так что подрабатывает, приводя мою квартиру в божеский вид.       — Домработник?.. — поморщившись, проговорила мать.       — Ну да. Как ни странно, твой сын чего-то да добился и в состоянии оплачивать подобные услуги.       — И он сейчас убирался в спальне?       — Ну да.       — Пока ты там переодевался?       Я замер, и влажные от волнения подушечки пальцев оставили мутный след на барной стойке.       — Он же прислуга — чего мне его стесняться… — вовремя нашелся я.       — На нем рубашка, которую я тебе подарила, Марк…       Да твою ж направо… А ведь почти получилось…       Как же я устал от всего этого вранья…

Си­ту­ация 4. «Сoming out»

      Помявшись перед дверью, я поймал искру глубокого понимания в глазах Антона.       — Если не хочешь, мы можем этого не делать… — произнес он тихо, чтобы через дверь мать не услышала его голос.       — Нет, все в порядке. — Наполняясь уверенностью, я кивнул и ухватил его за руку. Пуговица на манжете его (моей) рубашки царапнула по запястью, но даже если это был дурной знак, старающийся удержать меня от предстоящего поступка… мне все равно. Мне надоело трястись и бояться, что кто-то из семьи может раскрыть мою тайну. Лиза узнала про Антона — и конец света не приключился! Небо не обрушилось на мою голову! Так что… — …я готов, — вслух закончил я мысль и скованно улыбнулся Антону.       — Ну сколько можно ждать… — устало вздохнула мать и, захлопнув дверцу холодильника, оглянулась.       Мы подошли к стойке; я так и не выпустил руку Антона, и сплетение наших пальцев приковывало озабоченный взгляд матери. Начать говорить оказалось куда сложнее, чем я представлял, стоя у двери спальни…       — Мама… Это Антон, — сказал я, в перерывах между словами нервно кусая изнутри щеки и губы. — Мы с ним встречаемся. И, да, он сейчас в моей одежде, потому что… мы с ним встречаемся… и все серьезно… Время от времени он ночует здесь… Я его люблю… И он меня…       Констатируя очевидные показатели истинной счастливой жизни, я не ощущал этого самого счастья. Меня терзал лишь страх — тот самый страх, что в этот момент вырывался наружу из глубин подсознания моей матери и отражался в ее серо-зеленых глазах. То, чего она больше всего боялась… То, что она чувствовала… все же случилось…       — Это не смешная шутка, Марк, — ответила она, поджимая губы от досады и злости на невесть кого.       — Это не шутка, — вполголоса возразил я. Мои пальцы начали ощутимо подрагивать, и Антон крепче сжал их, помогая унять эту дрожь — прогоняя окружившие меня на секунду сомнения.       Всухую всплакнув, мать села на табурет. Ее стеклянный взгляд был направлен в никуда, побелевшие, будто отмершие, кисти без движения лежали на стойке. Обратившись в подобие каменного изваяния, она просидела так с минуту. Мы с Антоном терпеливо ждали: каждый из нас понимал, что в такой ситуации первой заговорить должна именно она.       — Все эти твои японские комиксы про педиков, которые ты тоннами скупал… Я закрывала на это глаза: думала, что это временное увлечение, что ты переболеешь этим и потом вынесешь все на свалку… Надо было запрещать тебе даже прикасаться ко всей этой гомосятине…       — Мам, люди не меняют ориентацию из-за комиксов, фильмов или музыки. Я читал их — и читаю до сих пор — только потому, что уже тогда чувствовал себя некомфортно от перспективы отношений с девушкой. От перспективы брака. Семьи. Мне с подросткового возраста было уютнее в придуманном на страницах манги мире, где никто не называл меня педиком, а мои литературные вкусы — гомосятиной… Думаешь, я издаю гей-романы только для заработка?.. Стал бы я заниматься тем, что мне отвратительно, ради денег?       Она подняла голову, и в моей расходящейся по швам душе промелькнула надежда: может быть, сегодня — тот самый день, когда до нее наконец-то дойдет, когда она наконец-то смирится?.. Когда она примет… меня…       — Лучше б ты был убийцей, — произнесла она с жестокими слезами на глазах.       Пальцы Антона выскользнули из моей ладони. Я склонился над стойкой, уперевшись в нее обеими руками.       — Что?.. — Мой голос дрогнул. От напряжения челюсти двигались, словно я пытался если и не переварить, то хотя бы пережевать материны слова.       — Лучше бы ты был убийцей, — повторила она, глядя мне в глаза. — Лучше бы ты… сумасшедшим был… или инвалидом… чем… это…       — Убирайся… — стальным голосом вымолвил я.       — Что ты сказал?..       — Я сказал… убирайся… Пошла вон из моего дома… Вон из моей жизни…       — Марк, — услышал я встревоженный голос Антона и обернулся.       Я по-прежнему был в спальне. Позади меня ждала уборки помятая, местами забрызганная спермой постель. Антон, подбирая длинную юбку, спустил ноги на пол и подошел ко мне.       — Ты в порядке?..       — Почему ты спрашиваешь?       Ничего не отвечая, он мягко дотронулся до моей щеки и замер вместе со мной на полминуты. Блаженные полминуты, в течение которых мне не нужно было готовиться покинуть нашу с ним спальню…       — Помоги мне вытащить ящики из шкафа, — попросил он, улыбнувшись.       — Зачем?       — Мы оба знаем, что спрятать меня в третьей комнате будет самым безопасным выходом из сложившейся ситуации. Давай, поторопимся.       Он дал мне легкую ободряющую пощечину, но я не смог заставить себя полностью согласиться с его решением. Оставить Антона в буквальном смысле в шкафу — среди заброшенной части моего детства, в помещении, заполненном сожалениями, одиночеством и пылью…       — Опять загрузился? — шепотом спросил он и аккуратно переложил нижний ящик на кровать. — Мне составят там компанию твои «друзья». Так что не надумывай лишнего.       Я вынул ящик с бельем и остановился, обхватив его точно спасательный круг. В груди щемило от пережитой в воображении боли, но было в этом чувстве нечто успокаивающее… Ведь в фантазии, когда мать покинула мою квартиру, в ней — несмотря ни на что — остался Антон…       — Спасибо…