Совсем не мечта!

      Сонная нега развеивалась. Вместо реалистичных сумбурных картин перед глазами разливалась темнота. Лениво приоткрыв веки, я повернул голову направо — на боку видел десятый сон Антон. Его лицо, лишенное всяких эмоций, было так же прекрасно, как и озаренное радостью или гневом. Пушистые длинные ресницы, мягкие светлые пряди, укрывающие лоб и подушку, что он так нежно сжимал обеими руками; утренний свет падал на его щеки и обнаженные плечи, подогревал легкое летнее одеяло, обрисовывающее каждый изгиб его притягательного тела.       Я люблю те редкие ночи, когда Антон остается ночевать у меня. И дело вовсе не в сексе: в темное время суток мы почти не занимаемся любовью, чаще… спим, как бы скучно это ни звучало. Но само присутствие этого человека в моей жизни дарует покой и блаженство. Вот он, рядом, стоит только руку протянуть… Пока он здесь, мне нет нужды гадать, все ли с ним в порядке и чем он занят; меня не посещает ложное чувство, что Антон отдаляется от меня из-за времени, проведенного врозь. Всю свою жизнь я ощущал мир вокруг как дремучий лес, в который меня выбросили без каких-либо ориентиров… место, где за каждым корявым деревом притаился враг, способный улыбками и медовыми речами выманить крупицу доверия и воспользоваться ею в качестве оружия. Но вот я лежу на земле все в той же темной чаще, но справа от меня горит костерок — и исходящее от него тепло наполняет меня самой жизнью. Этому огню я бы без раздумий позволил поглотить меня, да только вдруг проникновенный треск хвороста умолкнет в тот же миг?..       На моей прикроватной тумбочке глухо завибрировал телефон, и я как можно тише вылез из-под одеяла, прихватив мобильный. Лишь когда дверь в спальню беззвучно притворилась, я принял вызов и приложил трубку к уху.       — С добрым утром, — улыбнулся я в сторону холодильника, но недолго остаточное сияние Антона держалось на моем лице. — Что?.. Когда?.. Я понял… Спасибо…

***

      Изогнутые черные ветви смотрелись на фоне чуть более светлого неба как глубокие трещины — того гляди небосвод громадными осколками обрушится на голову и погребет весь шумящий жизнью лес… Мой яркий рыжий костерок по-прежнему горел, но на том берегу — отделенный от меня бурным ледяным ручьем, целеустремленно стачивающим серые и коричневые скользкие камни…       — Марк… У тебя все в порядке?       Фантазия померкла в грозовой вспышке его голоса, и я вернулся на кухню, освещенную ярким электрическим светом. Только журчание ручья никуда не делось: истончилось, ослабело, как если бы ручей в одночасье частично пересох. Напротив, с другой стороны барной стойки, сидел Антон с напряжением и тревогой на все еще немного заспанном лице.       — Конечно, все в порядке. Как и всегда. А почему ты спрашиваешь?       — Да потому что ты заливаешь хлопья вином…       Моя правая рука дернулась, возвращая бутылку белого вина в вертикальное положение, и журчание ручья потонуло в тишине.       — Значит, эту порцию сухого завтрака съем я, — наигранно рассмеялся я, отставляя бутылку. Антон не дал мне взяться за цветастую коробку: придвинув вторую глубокую миску, он сам насыпал себе хлопьев и залил их молоком.       Уж не знаю, что взяло верх: упрямство или любопытство — но я зачерпнул в ложку получившийся алкогольный завтрак, и Антон замер. Его взгляд был прикован к моему задумчивому лицу, пока я жевал ночной кошмар кулинарного критика.       — Как-то мне резко расхотелось есть хлопья, — выдавил я улыбку и отбросил ложку в испорченное вино.       — Я рад. Если ты бы вылакал с утра пораньше целую миску вина, я бы забеспокоился. Что-то случилось? На тебе… лица нет…       — Все как всегда, — шаблонно ответил я. В холодильнике нашлась булка и колбаса; кухонный нож переселился из ящика на стойку. — Сделать и тебе бутерброд?       — Да, пожалуйста.       Я не тешил себя наивной верой в то, что смог провести Антона: скорее Ад замерзнет, чем мне это удастся! Но он молчал, не пытал меня острыми вопросами, и уже это позволяло мне вздохнуть спокойно… «Лица нет»?.. Но внутри я ничего не чувствую… Вообще ничего — вероятно, в этом дело…       — Сейчас вернусь, — проговорил Антон, поднимаясь с табурета, и скрылся за дверью ванной комнаты.       Нож замер над куском булки в считанных сантиметрах. Медленно я сдвинул лезвие влево, и с жестокой неторопливостью оно впилось в основную фалангу большого пальца. Крупная капля крови упала и моментально впиталась в булку, точно в высохшую губку. Надо же… Ничего…

***

      После необычно молчаливого завтрака Антон чуть ли не силой вытащил меня на прогулку. На моей руке красовался белый пластырь, который Антон налепил, ругая меня за невнимательность при обращении с ножом; разумеется, я не сказал ему, что порезался нарочно, это вызвало бы только больше вопросов… На улице светило солнце, по тротуару, хлопая крыльями, бродили голуби, и, переступая через одного особенно смелого пернатого, я извинился вслух.       — Надо же, — улыбнулся Антон, — ты и правда извиняешься перед птицами. Лиза когда-то говорила об этом.       — И ты не поверил, что я настолько… эм… экстравагантный? — подобрал я слово помягче, и улыбка Антона стала еще шире.       Мы шли рядом, плечом к плечу, и чем чаще я поворачивал к нему голову, тем больше его светлые, позитивные эмоции захватывали меня, рассеивая темноту безлюдного леса внутри моей головы. Хотел бы я держать его за руку — как парень и девушка, идущие нам навстречу, или вон та парочка, прошествовавшая мимо. Но… это невозможно, так ведь?.. Не на этих улицах — не на виду у этих людей…       Открывшаяся стеклянная дверь едва не встретилась с моим лбом, но Антон вовремя дернул меня за предплечье вправо. Как и всякий раз, я смеялся над собственной неловкостью, когда мой взгляд скользнул к огромной витрине — и эмоции схлынули в никуда, оставив на лице восковую маску. За стеклом, занявшим половину стены, стояло пианино с открытой крышкой. На пюпитре вместо нот расположилась бумажка с описанием данной модели и ценой. Я смотрел на лакированную крышку, пока улыбка, словно в замедленной съемке, меркла… Холодный, практически зимний ветер пронесся меж деревьев в по-сказочному устрашающей чаще леса. Сколь бы ни разгорался костерок, его пламя не могло уже спасти меня: оставалось лишь обнять колени, скрутиться на земле калачиком — и ждать прихода скорой смерти. Во сне…       — Марк?..       — Прости… — выдохнул я, отводя глаза и от музыкального магазина, и от Антона, печалящего меня своими волнениями куда больше. — Мне нужно вернуться домой… Мы погуляем как-нибудь в другой день, хорошо?.. Я не буду против, если ты решишь прогуляться сейчас в одиночестве, раз я не могу составить компанию тебе…       — Не будешь против — или хочешь этого? — серьезно спросил Антон, и его сердитые глаза полоснули по моей груди. Я понимаю… Любой бы разозлился, если бы ему вешали лапшу на уши…       — Я не знаю, — честно ответил я. — Прости…       Поворачивая назад, в сторону дома, я не слышал поспевающих шагов за спиной. Антон стоял на месте, прожигая взглядом мою спину — вот только чего в его глазах было больше в тот миг: злости, обиды или страха за меня?.. Не имею ни малейшего понятия… ведь я так и не нашел в себе силы обернуться.

***

      Собрав спиной и затылком всю пыль, копившуюся на полу многие недели, я забрался-таки под кровать и вдохнул спертый воздух. Символическая крышка гроба, нависнувшая надо мной, не давала воображению расправить крылья, и дремучий лес оставил меня в покое хоть на какое-то время, чему я был очень рад. Хотелось тишины… Хотелось отсутствия дурацких, ничуть не отвлекающих фантазий… Хотелось… одиночества?.. Не уверен…       Дверь в спальню приоткрылась, но я не двинулся с места. Сбоку, через широкую полосу света, я видел, как носки Антона скользили по полу. Обойдя кровать, мальчишка опустился на пол перед моей тумбочкой и положил голову на свою ладонь. Наши глаза встретились, и я, будто маленький ребенок, жалобно поджал губы.       — Тебя расстроило пианино…       Я кивнул, морщась — как бы говоря: «Оно, но не только…»       — Почему ты перестал играть?       — Это долгая история… теперь…       — Я не тороплюсь, — пожал левым плечом Антон, и мой взгляд вновь обратился к деревянному прессу над моим лицом.       — Дело в отце. Почти всегда только в нем… Знаешь, я по-белому завидую тебе: у тебя прекрасный отец… Я бы и Павла оценил, но сложно говорить хорошо о человеке, цель которого — убить тебя, — кисло усмехнулся я, и слева послышался легкий уместный смешок. — Когда я был совсем мелким, я хотел, чтобы мой отец уделял мне больше внимания. Позже я хотел обратного, потому как… он — небезопасный человек… взрывной характер… никакого самоконтроля… Кажется, все, что он делал в моем детстве, так это давил на меня, на брата, на маму — психологически наседал, унижал, давал понять, что только его слово имеет вес, только его мнение может быть верным!.. Они с моей матерью постоянно ругались — мы с братом пытались их разнимать по мере возможностей, отвлекать на что-нибудь, но стоило попытаться вмешаться, как отец набрасывался на нас: нависал и орал — рычал, будто медведь! — чтобы и не думали лезть во взрослые разговоры! Доводил маленького-меня до слез… У меня с тех пор ноги трясутся, стоит завязаться какому-то спору с отцом: я могу бросаться верными доводами, говорить твердо и смело — но сердце выколачивается в груди, стоять сложнее с каждой секундой!.. Я перестал заводить домашних животных, потому что мне было больно их терять — однако также и потому, что всех собак, который жили в нашей семье, отец избивал: стоило псу не подчиниться какой-нибудь малюсенькой команде или не утерпеть и оставить лужу у порога, как он начинал пинать его, «дрессируя». И никто из нас не мог помешать ему это делать, потому что…       Я замер, так и не сомкнув губ. Почему? Потому что боялись?.. Потому что страх за себя-любимых был куда сильнее, чем страх за жизнь питомца?.. Позор да и только…       — Как-то брат, когда ему было чуть больше, чем тебе, встрял в очередной скандал родителей… Он хотел разнять их, потому что матери уже плохо с сердцем стало, а отец все никак не отступал, продолжал орать на нее… Я не знаю, что именно тогда случилось — меня не было в городе, я уезжал к бабушке на лето. Но брат оказался в больнице с проломленной головой… Я не особо удивился произошедшему: в детстве я был свидетелем того, как отец матери чуть все пальцы не переломал, намеренно в пылу ссоры захлопнув входную дверь, когда она ее держала… Мужчина так не поступает. Тот, кто нападает на свою женщину и ребенка, не достоин называться не то что «мужчиной»… «человеком»…       Горячие пальцы Антона коснулись моей замерзшей руки, и я отчаянно сжал его ладонь.       — У нас в семье было что-то вроде правила: что бы ты ни испытывал к отцу, не показывай злости — не высказывай ему ничего, иначе он примется прессовать мать, нападать на нее доводами по типу «Это ты «накачала» детей! Из-за тебя они считают, что их отец — плохой!» — как будто мы рыбы аквариумные с короткой памятью и забывали все его скотство… Но злость не рассасывается сама по себе. Оставаясь внутри в закупоренном состоянии, она только множится. Особенно, если характер пороховой бочки передался по наследству от этого… гада… Я терпел… терпел… терпел… годы держал все в себе!.. И в какой-то момент невыраженный гнев начал кристаллизироваться в…       — …«в»? — тихо повторил Антон, когда моя пауза излишне затянулась.       — Ты не поймешь… разочаруешься во мне, и тогда я вообще не буду знать, что мне делать…       — Не пойму, так приму…       — Вряд ли… Я захотел убить его…       Антон стиснул мою руку — не выпустил, и камень на сердце стал чуточку легче…       — Я не сумасшедший — и не жестокий человек, правда! Понимаю, как ужасно это звучит! И рад бы сказать, что никогда бы ничего настолько неправильного не сделал, но… сделал бы, если бы пришлось защищать маму или брата… или тебя с Везунчиком… Я не строил планы, но время от времени видел сны, где отец наседал на меня или других членов семьи, как было в детстве, и в моей руке появлялся молоток или нож… Я не просыпался с криками, не воспринимал подобные сновидения как кошмары, наоборот, после них я чувствовал себя… лучше… словно внутри стало меньше ненависти к нему — и больше вины… В итоге мне приходилось ежедневно сопротивляться этим снам, контролировать каждое свое действие, чтобы не взрываться, как отец, потому что из нас с Валиком я — тот самый ребенок, которому передался его отвратный характер: я, выходя из себя за мгновение, ударял кулаком по столу, как делал он; только я видел эти жестокие сны и по пробуждении преследовался остаточными фантазиями из них… и материны извечные «Не веди себя как отец!» или «Отец номер два!» не особо помогали. Со временем я решил, что мне удалось исправить собственный характер, изничтожить эту агрессию внутри, отравляющую меня одной своей связью с этим «человеком» — но это было не так. Однажды у нас с отцом разыгрался грандиозный скандал. Он был в моей комнате, сидел за пианино, держал руки на клавишах — и рычал мне в лицо такое, что просто так не прощают… Я вышел из себя: он не слушал меня, даже не пытался услышать, только давил-давил-ДАВИЛ-ДАВИЛ! И когда мое терпение окончательно иссякло, я с силой захлопнул крышку пианино — и отбил ему пальцы. После того случая я со скоростью света купил эту квартиру и съехал из родительского дома. По факту, я оставил мать с ним наедине, бросил, но она неплохо справилась со всем — большую часть времени они как чужие люди, живущие на одной жилплощади. Пересекаются, только когда ему нужно дать поесть. Мы с ним формально наладили отношения на уровне «Привет! — Пока!», чтобы не развалилась иллюзия семьи, но я не знаю, простил ли он меня тогда — плевать даже как-то. Не простил — ну и ладно. Я же его не простил за все. И не раскаиваюсь за крышку пианино…       — Но больше не играешь… — очень верно подметил Антон.       — Наверное, стараюсь не напоминать себе, каким монстром могу быть — каким им могу быть… Всего-то.       Кажется, в этот момент я был откровенен с Антоном как никогда. Однако наши по-прежнему соединенные руки проходили точно через невидимую стену, холодную и грубую. Вероятно, потому, что я не все ему рассказал…       — Антон…       — Да?..       — У меня отец умер…