Совсем не мечта!

      Хмурые тучи заволокли небо над городом, и оттого блеклый свет, просачивающийся в спальню меж штор, казался серым, холодным. Мы с Антоном лежали на невидимой границе наших половин кровати, касаясь друг друга плечами, висками и пальцами. Его размеренное дыхание успокаивало меня, почти бесшумно заглушало тот металлический скрежет, что упрямо раскурочивал сердце. Я же как будто вообще не дышал, не чувствовал кончиками пальцев привычное тепло его кожи, не ощущал в полной мере шеей подушку. Все мое тело точно онемело, заразившись от отмерших чувств в тот день, когда я узнал о смерти отца…       В проеме приоткрытой двери промелькнул темный силуэт, и я рывком сел, выпустив руку Антона. Сердце вздрогнуло от предупреждающего страха, но уже было слишком поздно. Петли не издали ни скрипа; на пороге комнаты стояла мать в невзрачной черной юбке и свободной кофте с высоким горлом, сливающихся в единое широкое похоронное платье.       — Это не то, что ты думаешь! — выпалил я, стискивая обеими руками покрывало.       — О чем ты? — безэмоционально спросила она, и я сглотнул, теряясь от ее реакции. Ее потухшие глаза смотрели только на меня, словно ничего менее скучного в комнате было не найти. — Я пришла узнать, как ты.       — И это… единственный вопрос, который сейчас у тебя есть?.. — осторожно спросил я.       — Да, а что?       — Н-ничего тогда… Я в порядке. Ты же знаешь, мы с отцом не были близки…       — При чем тут отец? — озадачилась она.       — Как это «при чем»? Он же… умер…       — Нет, не умер, — покачала головой мать.       — Да как же так… умер! Ты сама сказала мне это по телефону!       — Нет, не умер, — повторил за ней отец, прислонившись к косяку.       Ничегошеньки в нем не изменилось: сухие черные волосы были прихвачены на затылке резинкой, засаленную футболку растягивал пивной живот, щеки покрывала длинная щетина цвета «соль с перцем». Единение мышц и жира всегда добывало ему превосходство над нами, но сейчас я особенно явно ощущал угрозу, затаившуюся до поры до времени в его чуть прищуренных глазах. Само его присутствие было неописуемо опасно, ведь если он жив и стоит прямо здесь… то кого вместо него больше не стало?..       — Почему ты в траурной одежде? — с замиранием сердца перевел я взгляд на мать, и она отстраненно пожала плечами:       — Кто-то умер.       — Но кто?..       — Теперь ты будешь нормальным, — самодовольно произнес отец. Неспешные шаги, приближающие его к кровати, топили мое сердце, подавляли его сбивчивое биение — пока в груди болезненно не развернулась тишина. Матрас просел под отцовским весом. Я поспешил отодвинуться от него как можно дальше, и моя дрожащая ладонь уперлась в пустую ледяную половину кровати. Смята была подушка, складки на покрывале все еще хранили отпечаток исчезнувшего тела… — Хорошо, что он умер, — бесчувственно, как и всегда, продолжал отец. В его голосе и на его губах плясала злорадная улыбка: он вовсю насыщался моим пораженным взглядом, паникой мыслей в моей голове. — Твоя жизнь станет лучше без этого п*дора.       — Закрой свою пасть… — тихо проронил я, точно блуждая в тумане.       Мое бледное запястье сжала чужая рука, и пальцы задрожали от боли. В нос ударил запах пота и дешевых сигарет, за которыми чувствовались спиртовые нотки знакомого мне с детства одеколона.       — Что ты сказал?..       — Что слышал… — прорычал я ему в лицо с насквозь фальшивой храбростью. Звериная хватка сжалась еще сильнее: я скривился, часто дыша, но сумел-таки не проронить ни стона. — Я сказал… «заткни свое хлебало»… потому что никто не смеет так о нем говорить…       — Ишь, — зло процедил он, — один поганый урод второго защищает. Такие, как вы, — ошибка природы. Чертовы извращенцы. Таких надо в печах сжигать.       — Да пошел ты.       — А иначе что? Снова мне пальцы переломаешь? И сбежишь, как ссыкливый молокосос? Ты — позор этой семьи. И Валик так же считает, потому с тобой и не общается. Мать стыдится тебя — и я. Думаешь, мы ничего не понимали, пока ты с нами жил? Вечно сопли жевал, как девчонка, с детства бесхарактерный, пропащий. С самого начала нам приходилось педика растить; надеялись, что хоть что-то в итоге из тебя получится, но, нет, никуда это п*дорство не делось.       — Не выводи меня из себя… — прошипел я, стискивая шершавую прорезиненную рукоятку.       — Может, надо было устроить тебе «шоковую терапию»? Чтобы тебя люди научили уму-разуму: пустили бы по кругу, жопу бы порвали — и ты бы больше не лез во всякое педерастическое дерьмо.       — Завали…       — Хотя лучше было бы сделать это с твоей еб*ной подстилкой.       Это была… ПОСЛЕДНЯЯ КАПЛЯ! Удар молотка скинул его с кровати на пол, но получился слишком тупым. Стремительно перебравшись на край, я обрушивал тяжелый плотный металл на череп этого гада раз за разом. Насыщенные темные брызги крови цеплялись за покрывало, прикроватную тумбочку и шторы, окропляли мою одежду и руки. Я не остановился даже в тот миг, когда кость поддалась, и молоток глубоко раскроил его голову. Месиво из кровавых ошметков и черных волос липло к орудию убийства, вязко стекало на паркет.       Молоток с грохотом упал в бордовую лужу, и я попятился к двери. Так же, как и исчезновение Антона, я не заметил уход матери, но сейчас ее местоположение меня интересовало в последнюю очередь. Я убил его… Точно убил — разнес голову в хлам! — он не вернется! Значит, Антону больше не нужно занимать его место! Я должен найти его и сказать ему об этом!..       Я прикладывал все усилия, но бег все равно получался замедленным и ватным. Добравшись до прихожей, я открыл входную металлическую дверь, а закрыл уже деревянную, обтянутую подобием оранжевой кожаной обивки. Под дряхлой деревянно-шиферной крышей раскинулось просторное скрипучее крыльцо. На низеньких дверях боковых кладовок покачивались тяжелые навесные замки — выходит, мне надо идти вперед, не сворачивая, не отвлекаясь. Каждая из трех покосившихся дощатых ступенек протяжно скрипнула под моими ногами в своей личной, уникальной тональности, как если бы я спускался по фантастическому естественному пианино. Злой ветер свистел над головой, обходя стороной все мое тело. Кусты и деревья, склонившие свои куцые ветви над заасфальтированной дорожкой, шумели так громко, что за этим остервенелым шелестом я не слышал собственных мыслей. Слева всего на миг из-за кустов показалась заброшенная песочница — на этот раз абсолютно пустая. Услышь я сейчас рык преследующего меня из сновидения в сновидение зверя, не обернулся бы и не побежал: разыскать Антона куда важнее страха за собственную жалкую жизнь.       Безликий деревянный сарайчик по левую сторону от маленьких квадратных плит; с висящего на его стене старого рукомойника в дырявую жестяную раковину звонко капала вода. Я остановился всего на пару секунд: слегка приподнятая бледно-розовая крышка манила меня заглянуть внутрь, но за тонким слоем оцарапанного пластика, в мутной зловонной воде я обязательно увижу разлагающуюся тушку утонувшей в рукомойнике крысы, пирующих на всплывших внутренностях мух и клочки грязного серого меха. Я точно знаю — потому что случайно подумал об этом…       Ради блага Антона любой ценой я не должен больше думать о мертвецах…       Кривая дощатая дверь большого шиферного сарая была распахнута. Ее верх оборвал тянущийся по веревкам мелкий виноград: сухие понурые лозы висельниками болтались на ветру. Обойдя их, словно любое прикосновение скученных шуршащих листьев было ядовито, я воспользовался поваленным бревном как ступенькой и взобрался на пыльный деревянный пол. У стен почти до самого потолка вздымались горы заготовленных поленьев, и в воздухе стоял спертый запах песка и древесины. С потемками боролся только поток обесцвеченного света, проникающий в сарай через прорубленную дыру в крыше. В освещенном овале стояло что-то длинное, массивное, но пара широких мужских спин не давала мне рассмотреть, что же это.       — Долго ты, — подметил Влад, обернувшись. Его глаза не были влажными от слез, лицо не выражало ни капли душевной боли, а губы украшала теплая полуулыбка. Если бы с Антоном что-нибудь произошло, Влад не был бы так спокоен. Следовательно…       — …с Антоном все в порядке?..       Я подходил медленно, осторожно. Горячая ладонь Влада ободряюще погладила меня по спине, подталкивая вперед.       — Конечно. Все хорошо. Сам посмотри.       Я замер рядом с Павлом, стоящим слева неподвижно. Его взгляд был вперен в массивные скамьи, на которых возвышался светлый дубовый гроб. Белоснежная внутренняя выстилка сливалась с холодной обескровленной кожей и сорочкой цвета снега, окутывала по бокам строгий угольный костюм… Я впервые… вижу его в костюме… Не так это должно было случиться…       — Вы же… сказали, что с ним все хорошо…       Слезы набегали на глаза и скатывались по моему лицу на белую шелковую подушку и разметавшиеся по ней блондинистые волосы, лишенные привычного лоска. Смерть не была похожа на сон… В любимом мною лице не прослеживалось ни умиротворения, ни расслабленности. За морозной маской не скрывалось ничего, кроме увядания и пустоты…       Даже губы его были другими… Оборвав последний, прощальный поцелуй, я прижался лбом к его фарфоровому лбу; пальцы побелели, впиваясь в стенку гроба.       — Это только одна половина, — прервал мои всхлипы Влад.       — Что?..       — Это, — указал он на гроб, — только часть Антона. Если напитать кровью вторую половину, с ним все будет в порядке. Ему нужна живая кровь.       Все услышанное казалось мне таким… логичным. Антон… умер… Ему не хватает жизни, однако если кто-нибудь поделится ею с ним, он вернется — все просто как дважды два!       — Но почему, если вы знаете, как ему помочь, никто этого еще не сделал? Почему он все еще мертв? — растерянно оглянулся я, отступая от гроба.       — Потому что, — ответил Павел, — я не подошел.       Он повернулся ко мне лицом резко, как при быстрой перемотке, — и я задохнулся от застрявшего в горле вопля. Кровавые лоскуты кожи свисали с левой половины его лица, в полутьме сверкали оголенные задние зубы, из зияющей глазницы тянулся толстый, лишенный глазного яблока нерв.       — Да что за… — частично прорвался наружу мой крик. Неизменно улыбаясь, Влад подступил ко мне. Я попятился назад, стук моих шатких шагов гремел всего несколько секунд, как вдруг доски оборвались, и я скатился в глубокую темную яму. С восковой обмылкой Влад глядел сверху вниз на мои тщетные попытки влезть обратно: рыхлая черная земля забивалась под ногти, уходила из-под рук, как песок, и я лишь делал склон более крутым. — Выпустите меня! Что, черт побери, происходит?!       Позади звякнул металл по металлу… Толстые цепи скользили в крепких кольцах, вбитых в бетон. Из непроглядной тьмы показалась знакомая фигура. Подбородок был прижат к груди, потому перепачканные землей светлые волосы застилали лицо. Ноги шумно шаркали по земле, походка была ломаной, деревянной. Руки назад оттягивали цепи.       — Антон?.. — вымолвил я. Вот он, здесь! Больше не лежит в гробу! Хотелось безрассудно кинуться к нему, обнять — прижать к себе так крепко, как это вообще возможно, чтобы удостовериться, что он — жив. Я сделал уверенный шаг. Сердце наполнялось радостным облегчением. — Антон, с тобой все в…       Низкий животный рык прогремел на весь сарай, цепи натянулись в едином стальном вскрике. Перед самым моим носом Антон клацнул челюстями, и я упал назад, на сырую землю. Черные точки его зрачков, окруженные выцветшими радужками, были прикованы ко мне. Рот механически открывался и закрывался, будто единственным, о чем могло думать это существо, была еда — раздирание моей плоти на куски…       — О Боже мой… ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! — кинулся я к земляной стене. — ЗАБЕРИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА! УМОЛЯЮ, НЕ ОСТАВЛЯЙТЕ МЕНЯ ЗДЕСЬ, С НИМ! ПОЖАЛУЙСТА!..       — Ты не хочешь, чтобы он выжил? — с застывшей улыбкой осведомился Влад.       — Х-хочу… хочу… — Царапнув по земле в последний раз, я медленно обернулся к чудовищу, желающему моей мучительной смерти. Цепи натянутыми струнами пели. Из-под подошв пыльных черных ботинок то и дело вылетала земля, на воротнике когда-то белой рубашки и на подбородке Антона можно было заметить ошметки съеденного лица Павла. — Антон…       Ответом мне стал не наполненный ничем, помимо голода, рык.       Сердце колотилось как ненормальное! Оно понимало, что я планирую сделать, но не имело ни малейшей возможности мне помешать. Стало быть, и его уничтожат эти зубы, инстинктивно пережевывающие воздух. За фасадом бездумного убийцы — мой Антон… Даже выглядит как он… Вторая половина, нуждающаяся в жизни, чтобы мог продолжить существовать Антон… Что же, моя жизнь в обмен на его — меня такой расклад вполне устраивает…       Шаг…       Другой…       — Я люблю тебя… Ты слышишь?..       Следом он шагнул назад. Продолжая подходить, я окунулся в мимолетную надежду, что мой голос был, есть и всегда будет особенным для него; что, пребывая и в таком бешеном состоянии, Антон услышит меня и поймет — просто потому, что это я… тот, кто его любит… тот, кого, по его же словам, любит он… Но хищник не отходит бесцельно. Он выгадывает идеальное расстояние для прыжка.       Мощные челюсти сомкнулись на моей шее — совсем не так, как мой Антон делал это раньше. Вцепившись с глубоким рычанием, монстр тянул за шейные мышцы, с легкостью разрывая их, отрывая от прочего мяса и жадно, ненасытно поглощая. Вместо криков мое горло покидала кровь…       Внезапно колющий холод сковал все мое тело. Лицо Антона померкло на долю секунды и возникло на фоне моей спальни с обычными, не приглушенными красками. Ни на подбородке Антона, ни на его голом теле не было ни единого пятнышка крови, но мальчишка неожиданно быстро приблизился ко мне, и я, не сдержавшись, закричал и вжался в постель.