Совсем не мечта!

      Я толком не успел отдышаться после приступа ужаса, а Павел уже отдал пакет с продуктами Владу и скрылся за дверью спальни, где, судя по звукам, рвал и метал раздраженный Антон. Я хотел поговорить с последним сам, постараться успокоить бурю, порожденную гневом и стыдом, а также разузнать, что же такое кошмарное лежит в его сумке, но, признаться, перспектива оказаться в одной комнате с Павлом вселяла страх за собственную жизнь… Так что, трусливо поглядывая на закрытую дверь, я подъехал к барной стойке и поймал ободряющую улыбку Влада, искренне теплую, как луч летнего солнца.       — Не волнуйся: Паша с ним поговорит. В процессе непременно попытается разубедить Антона жить здесь, но не существует пока никого, кто смог бы заставить этого ребенка отказаться от выбранного курса. Ты не против, я воспользуюсь твоим холодильником? — вежливо спросил он, вынув из пакета большой йогуртовый фруктовый торт.       — Конечно, моя кухня — Ваша кухня! Только… — Инвалидное кресло подкатилось к стойке слишком близко, и столешница скрыла меня целиком. Для продолжения беседы пришлось немного сдать назад. — Не сочтите за грубость, но почему празднование дня рождения Антона перекочевало сюда?..       — О, это необходимо для твоей безопасности…       — Даже так?..       — Когда Антон вернулся домой, он начал суетливо паковать вещи, отказался отмечать день рождения, потому что боялся оставлять тебя одного. И тут же огорошил нас новостью о своем переезде. Если бы мы отпустили его, Паша тлел бы от злости, что обязательно обернулось бы для тебя новыми травмами. А так праздник понизит уровень его агрессии по отношению к тебе, он увидит, в какие условия переезжает Антон, успокоится немного, я смогу провести этот день со своим сыном, а тот в свою очередь не будет тревожиться за тебя. Все в выигрыше.       — А Вы все продумали, — поразился я.       — Естественно, — пожал плечами Влад, выкладывая на стол хрустящие цветные пакеты, — иначе никак, если ты — родитель.       Его последние слова натолкнули меня на малоприятные размышления. Сомневаюсь, что хотя бы в одной из вероятных параллельных вселенных моя родня могла бы так же спокойно принять мой переезд к другому мужчине… Разочарование и негодование были бы всецело направлены на меня, члена семьи, а не на выбранного мной партнера — постороннего. Павел вполне обоснованно накидывается на меня, а не на родного ему Антона; мать или брат же сожрали бы меня с потрохами, потому что позорю семью, потому что не оправдываю их ожиданий… Понятное дело, природа отношений Павла и Влада накладывает свой отпечаток, но все же, почему дорогие мне люди похожи на хищную стаю, добивающую слабого или больного собрата?.. За время моих тяжких дум Влад удалился в прихожую, оставил там верхнюю одежду и вернулся в светлый кухонный закуток. Не произнося ни слова, я смотрел на его широкую спину, покрытую тонким шерстяным свитером, пока Влад мыл руки перед готовкой, — и не мог отделаться от навязчивой мысли: дай-то Бог, через десяток-другой лет я буду так же глядеть на затылок Антона… Нечасто мне встречались семьи, в которых отец и сын были бы настолько похожи…       — Где у тебя хранится посуда для духовки?       — Что?.. — встрепенулся я. — А, самая левая дверца.       Он как-то странно взглянул на меня, обернувшись. В его глазах за секунду я успел прочесть снисхождение и добрую усмешку. Стеклянная латка стукнула о столешницу будто в глухой барабан, следом звонким ксилофоном в нее посыпалась картошка фри, не успевшая растаять после магазинного холодильника. В завершение мини-концерта подобно далекой молнии захрустела упаковка и, скомканная, отправилась в мусорное ведро.       — Я теперь выгляжу странно? — выпалил я. Влад не успел поставить латку в духовку и выпрямился с нею в руках. — Просто… раньше Вы как-то иначе смотрели на меня… ну, или я слишком много думаю…       — Не бери в голову, — улыбнулся он. Картошка-таки достигла подсвеченной лампой духовки, но вынуждена была внутри дожидаться прочих блюд. — Просто я подумал, что знаю причину появления твоей бороды.       Его неожиданное заявление неведомым образом смутило меня: словно суть его слов поняло нечто глубоко внутри меня, наотрез отказывающееся делиться со мной информацией.       — Не понимаю, о чем Вы…       — Ну, тогда, пожалуй, мне стоит замолчать, — сдержанно качнул головой мужчина и занялся упаковкой куриных наггетсов.       — Нет-нет, я хочу знать, что Вы имели в виду.       Влад положил обратно наполовину вскрытую ледяную коробку, уперся ладонями в стол. Устремив на меня проницательный — зрелый взгляд, он тихо сказал:       — Я знаю еще одного человека, неосознанно становящегося показушно брутальным близ моего дня рождения. — Заместо внутренней речи я мигом обернулся на дверь спальни, и Влад все с той же усмешкой кивнул. — Очевидно, сам того не замечая, ты всеми силами стараешься выглядеть как можно более мужественно, но это напрасная трата сил: ты ничего не потерял, ничего не изменилось, ты остался тем же, кем и был. Сексуальные пристрастия не имеют никакого отношения к тому, какой ты человек.       Влад говорил вполголоса, быстро, но предельно четко — ни один звук, слетевший с его языка, не обошел мой слух стороной. В его позе и тоне играли заговорщицкие нотки, какие я зачастую подмечал в Лизиных речах. У этого искреннего, чистого, светлого человека мимика была живой, но выверенной, голос — мягок, но строг. Никогда прежде я еще не встречал никого настолько… душевного — а раз не встречал, раз не держал в уме, что такой освежающей, точно лес после дождя, личностью вообще возможно быть, то и подобного персонажа в моих книгах отродясь не было. Мудрый, в меру открытый, сопереживающий и понимающий герой полюбился бы даже не столько моим читательницам, сколько мне самому. Писательский энтузиазм окатывал высокими волнами мои ребра, пропитывал сердечную мышцу сахаром, заменяющим в творческих водах всю соль. Я хочу про него написать…       — Все в порядке? — поднялись его брови. — Когда собеседник так замолкает и ошарашенно смотрит в глаза — это создает толику дискомфорта в беседе.       — Простите. Меня озарила идея для… моей работы…       Со смиренной улыбкой всезнания Влад вытряхнул наггетсы во вторую прозрачную латку, безмолвно сообщая мне: «Да-да, Антон рассказывал про твою работу…» Господи, надеюсь, он не читал, что я делал с его сыном — и что его сын делал со мной… Интересно, что хуже?..       Курица в панировочных сухарях отправилась к картошке фри, прозрачная дверь духового шкафа закрылась, нарисованная на корпусе плиты стрелка указала на метку «180°». Пока картофель и наггетсы готовились, Влад занялся овощами — и приобщил меня к работе, за что я был от всей души ему благодарен. Его посыл «Перелом — не повод отлынивать…» зарядил меня решимостью бороться с банками консервированного гороха и сладкой кукурузы до конца. Бой был равным, но после долгих кряхтений я таки сумел открыть жестянки и, кое-как перебравшись на высокий барный стул, переложить их содержимое в глубокие белые миски. Далее мне дали распоряжение резать свежие овощи для салата: монотонность движений правой руки и мерный стук ножа о деревянную доску умиротворяли меня и убаюкивали ранее ноющую ногу. Мне оставалось лишь догадываться, знал ли Влад о положительном влиянии своего традиционного призыва помочь с готовкой или же, элементарно, хотел развеять атмосферу неловкости… может быть, поддержать мою уязвленную гордость?.. После того, как он озвучил причину, по которой я отказался от бритья, я ощутил, что она была истинной, пусть ранее и не думал в эту сторону. Старался не думать?.. Тотчас я вспомнил наистраннейший сон с участием двух альтер эго — и все окончательно встало на свои места, ведь вот он теперь — тот самоуверенный брутал из сновидения — в отражении на лезвии ножа смотрит на меня. Только им я, сколько бы ни пыжился, больше не являюсь. Я отрекся от черт его характера, чтобы не быть своим отцом — человеком, который портит мою жизнь, даже будучи мертвым…       …Подумать только, сколь разные семьи: семья Антона и моя… У него никогда не было настоящей матери, но среди двух его отцов нет ни одного тирана, коего так не посчастливилось иметь мне… А была ли у меня настоящая мать?..       — Осторожно, — вырвал меня из ядра собственной головы проникновенный голос Влада. — Опасно отвлекаться, орудуя ножом. Мы же не хотим, чтобы и этот день обернулся трагедией. — Он шутил, припомнил вчерашний инцидент совершенно беззлобно, однако я не смог избежать укола гиперчувствительной совести.       — Простите… за то, что усложнил Вашу жизнь и доставил хлопот Вам и Антону…       — Что ты, какие хлопоты.       — …не будь меня, Антон бы не переезжал…       — Переезжал бы, — холодно возразил Влад, — просто к кому-нибудь другому.       Даже думать об этом не хочу…       — Вы довольно спокойно отнеслись к… — На несколько секунд я замялся, и Влад выразительно приподнял одну бровь. — …к нашей с Антоном ситуации.       — Нет, — хохотнул он, заняв стул подле меня. — Я не показал, как отнесся к вашим отношениям — чувствуешь разницу? Так же, как и Паша, я не прыгаю от счастья до потолка, потому что на собственной шкуре познал, каково это — быть гомосексуалистом в России. Ни один родитель в здравом уме не пожелает своему ребенку такого испытания. Да только от желания пап и мам мало что зависит… Я осознавал, что выбранный мною образ жизни может пагубно отразиться на Антоне… но, несмотря на это, не нашел в себе силы отказаться от любимого человека. Они оба для меня важны…       Облокотившись на столешницу, Влад изящно подпер скулу пальцами и замолчал. Мой нож замер над частично нарезанным огурцом — на кухне зависло молчание. Как тяжелое водное облако, оно давило на наши плечи, и в нем я безошибочно узнавал укоренившееся чувство вины.       — Меня растила традиционная семья, — не сдержался я. — Не две матери и не два отца, но при этом я ведь тоже, выходит… гей… ну, или би… Нельзя поменять ориентацию по причине увиденного на телеэкране или в семье, так же как и цвет глаз, тип нервной системы. Антон такой лишь потому, что он — такой. Как и я. Как и Вы, как и Павел. Оно просто есть — и все, в самом-самом начале зародилось где-то глубоко внутри… Извините, что влез…       С искренней детской опаской я посмотрел на Влада, но вместо ожидаемого мной раздражения на его губах проявилась едва заметная улыбка. Без слов он соглашался и благодарил меня за озвученное мнение. Не собирался поставить меня на место, одернуть короткий поводок. Взрослый слушал меня… относился ко мне как к ребенку, но все же принимал во внимание сказанное мною…       Раньше подобного со мной не бывало…       Позади хлопнула дверь. Павел приближался ко мне так свирепо, что по закону жанра обязаны были воспламеняться его следы. Мои руки дернулись к колесам, потому как, запаниковав, я в ту же секунду забыл, что из мобильного кресла пересел на недвижимый барный стул. От греха подальше я отбросил нож: невозможно было предсказать, как поведет себя мое тело в тени смертоносного зверя. Руки Павла взметнулись — я дернулся назад, чуть не падая вместе со стулом! — и его широкие ладони громоподобно приземлились на стол.       — У него одна спальня! — пробасил Павел, полностью игнорируя мое существование. Неплохой расклад — в сравнении с остальными…       — И? — улыбнулся Влад.       — Что значит «и»?! У него — одна — спальня! Пусть… болезненный спит на диване!       — Да ты шутишь! — саркастично рассмеялся Влад. — Ты видел на сканере содержимое сумки Антона: они не будут спать порознь…       Да что там такое — в сумке Антона?!..       — …Смирись уже. И еда будет готова через несколько минут.       Павел обнажил стиснутые зубы, но отсутствующее выражение лица Влада говорило само за себя: «Пререкания окончены. Скоро к столу». Как и в первую встречу с биологическим отцом Антона, я выпал из чужого поля зрения, только на этот раз о моем присутствии позабыли двое — и появившейся возможности свалить я был рад как никогда прежде! Бесшумно пересев в инвалидное кресло (бесшумно — на фоне разъяренного пыхтения Павла), я подъехал к двери спальни и приоткрыл ее.       — Не заходи — я переодеваюсь! — крикнул Антон, но, пропустив мимо ушей его вопль, я заехал в комнату.       — Это я.       — Я знаю! — недовольно выплюнул он и, отвернувшись к шкафу, как можно скорее накинул рубашку. Что-то я окончательно перестал что-либо понимать…       — Я думал, ты родителей стесняешься, — поразился я. — Меня-то чего стесняться? После того, что было!..       — Я не стесняюсь, это… другое, ясно?!       — Нет, вообще-то…       Внемую всплеснув руками, Антон сокрушенно опустился на кровать, закрыл покрасневшее лицо руками и прорычал в них нечто неразборчивое. Мне стоило немалых усилий ровно припарковать свое кресло и притом не отдавить Антону ноги. Я ободряюще погладил его по бедру, грубая джинса неприятно оцарапала кожу.       — Что случилось? — всего-то вымолвил я.       Антон сидел молча какое-то время, уткнувшись в ладони, но я был терпелив — и любопытен; готов был прождать сколько угодно — ровно до готовности наггетсов и фри, потому что голод — не тетка…       — Сегодня я знатно опозорился… — пробубнил он, не отнимая рук от лица.       — Что было в сумке?       — То, о чем тебе пока знать не полагается… и родителям тем более — и чужим людям!.. Бесит… какой поганый день…       Мне было больно это слышать: больно от того, что день семнадцатилетия Антона утратил для него весь свой лоск. Казалось, моя жизнь обесцвечивалась вместе с сегодняшней праздничной датой из-за обиды на Фортуну и разочарования обожаемого мною… нет, не «мальчишки» — «молодого мужчины»…       — Разовое падение в грязную лужу не должно портить твой день рождения. Конечно, мягко сказать, неприятно попадать впросак — мне это известно лучше, чем кому бы то ни было! Но взгляни на ситуацию с другой стороны: я — жив, Везунчик и твои родители — здоровы, все мы хотим разделить с тобой торжество; в духовке готовятся первоклассные вкусности, в холодильнике ждет твоего внимания торт…       Я планировал подкинуть еще пару заслуг этого дня, но ломать голову дальше не пришлось. Лоб Антона мягко уперся в мое плечо, я коснулся виском его макушки. Я ощущал в воздухе верные слова, которые финальным штрихом прогнали бы оставшиеся Антоновы печали. Я вслушивался в их голоса, всматривался в их силуэты, однако на языке вертелось совсем иное короткое заклинание:       — С днем рождения… — повторился я, и руки Антона оплели мои плечи.       — Ты еще кое-что забыл… — улыбнулся он в мою футболку.       — «Я люблю тебя»?..       — Поувереннее, пожалуйста! Это все-таки мой день рождения!       — Я тебя люблю!       — Вот так уже лучше!       Освобожденный от хмурых туч, Антон сжал меня до боли в шее, и в этой неудобной для нас обоих позе мы просидели пару минут, прежде чем услышать долгожданный крик Влада:       — Все готово! К столу!