Совсем не мечта!

      Всю ночь я крутился и не мог заснуть. Ну, как «крутился»: двигалась только верхняя половина моего неуемного туловища, потому как одну ногу фиксировал гипс, а вторая просто была с ней заодно и мистическим образом проводила через себя боль при малейшем неловком движении. Перед сном я выпил обезболивающее, купленное Антоном в ближайшей аптеке, но или таблетка не подействовала, или боль родилась в моем воображении, а от надуманных недомоганий медикаментов не существует.       Моя голова болела лишь об одном — об уже наступившем дне рождения Антона. Вчера я заявился к нему домой, будучи всецело уверенным, что этот — следующий, важный и для меня тоже день мы проведем порознь: что я отдам ему подарок, утром поздравлю сердечным звонком или ненавязчивым сообщением, отправленным попозже — чтобы точно его не разбудить. Но вот уже три часа назад наступил день рождения Антона; с периодическими неслышными печальными вздохами я смотрел то на его длинные ресницы, самую чуточку несомкнутые губы, умиротворенное лицо в целом, то на кусочек темного небосвода, заглядывающего в окно и протягивающего в качестве оплаты за мое скромное внимание рассеянные светловатые лучи, берущие исток невесть откуда… Я был сбит с толку, медленно пропекался в собственном стыде, ведь когда проснется солнце, все, что будет в моих силах, это улыбнуться Антону и сказать: «С днем рождения!» — будто сэкономил на более ярком, более интересном поздравлении. Подарок я ему уже отдал… оба… Из-за проклятого гипса не в состоянии даже «праздничный» завтрак приготовить, хоть чем-то порадовать… Не человек, а сосредоточие никчемности и жалости — теперь… Это — его семнадцатилетие, а я не только вынужден делать вид, что скоро разгорится самое обыкновенное утро, но и обременяю именинника заботой о себе, вечно неловком магните для всевозможных неприятностей.       Изогнувшись дугой в сторону окна, я умудрился принять позу, в которой и боль не тревожила ногу, и свет от экрана планшета не мешал Антону досматривать сны. Различные статьи и интернет-магазины временно оттесняли хандру. В итоге я сделал заказ, который мне пообещали доставить днем, и только после этого со слегка улучшившимся настроением заснул. Через точно отсчитанные три минуты погас теплый планшет, уместившийся, точно дремлющий кот, у меня на груди. Из-за пережитых за последнюю неделю волнений я очень плохо спал. Эта печальная тенденция приняла бы в свои объятия и остаток сегодняшней ночи, но истерзанный болью и тревогами организм выставил перед ней ладонь и повелительно крикнул: «Хватит!» В проведенные в забытье часы я видел бытовые кошмары: не доводящие до сердечного приступа сновидения, где приходилось убегать от самых изощренных чудовищ, а глупые, разочаровывающие ситуации, от попадания в которые стыд шипящей лавой разливался под кожей лица. Я пытался проснуться, загибаясь от рассказа Антона о том, как же сильно я подпортил ему жизнь своим появлением в ней; я напрягал веки, тщетно силясь их поднять, пока высокий тощий врач сообщал мне, что под гипсом начался некроз и ногу теперь придется отрезать. Я чувствовал, как в реальности обливаюсь потом, однако не мог оттолкнуть цепкие руки Морфея, в садисткой манере царапающие ногтями мой мозг.       Когда я открыл-таки глаза, солнце уже вовсю раскрашивало спальню — и помятую постель, где под одеялом грелся я один. На кухне приглушенно звучал джаз из динамика мобильного телефона — так тихо, что сперва я решил, музыка играет где-то снаружи: внизу, на заполненной машинами и прохожими улице. Забывшись, я сел, бодро откинул одеяло и двинул ногами — обе они, как и ноющая поясница, донесли до меня запрет немногословного врача. Поколоченный вернувшейся хандрой, я лег обратно, как вдруг тихонько приоткрылась дверь. Явно не в первый раз и не во второй, Антон, крадучись, заглянул в комнату — и расцвел на глазах, заметив, что я уже не сплю.       — Доброе утро? — впервые вопросительно произнес он рядовое приветствие.       — Конечно, ведь — с днем рождения тебя!       Практически голый — в белье, он переступил порог спальни и, приблизившись к кровати, одарил меня ярчайшей улыбкой из всех.       — Спасибо. Сопроводить Вас в туалет? — Он согнулся в неглубоком галантном поклоне, попутно указывая обеими руками в сторону ванной комнаты. Что же, такая формулировка значительно лучше, чем вчерашняя. Невинная, казалось бы, фраза «Давай я отведу тебя в туалет перед сном!» вчера метко ударила по моему шаткому эго: я ощутил себя беспомощным ребенком, и это сильно как никогда уязвило меня… Мне не пришлось просить Антона о чем-то: проницательный не по годам, он понял все сам и изменил подход, талантливый манипулятор — что всегда было мне только на руку.       За вчерашний день Антон таскал меня на себе достаточное количество раз, чтобы использование его в качестве костыля успело сделаться рутиной. Но этим утром я чувствовал иначе любое его прикосновение к моему телу. Он всего лишь обхватил меня одной рукой вокруг спины — и прильнувшие к ребрам пальцы тут же заставили меня выгнуть грудь, благо трепыхания футболки все скрыли. Перекинув руку ему на другое плечо, я не справлялся с собственной головой, тянущейся к макушке Антона в жажде вдохнуть запах его волос, освежающий коктейль ароматов его цветочного шампуня.       В ванной комнате он оставлял меня одного, и с горем пополам я справлялся со всем, что сделать ранее не составляло труда. Язык не поворачивался его позвать, так что напряженно пережевывая корки уязвимой гордости, я ждал, пока Антон участливо не спросит через дверь, можно ли ему уже войти. Первым делом он мастерски изображал, что явился в ванную за каким-нибудь пузырьком, стоящим в тумбочке, или чтобы лишний раз сполоснуть чистые руки, и только потом помогал мне добраться до застеленной кровати. Чудесным образом отсутствие фокуса на моей недееспособности помогало! Завтрак — глубокую миску хлопьев с молоком — он принес мне прямо в постель. Будто это мой день рождения… Через двадцать минут раздался звонок в дверь, зашумели замки, послышался тихий разговор, и минуту спустя входная дверь громко закрылась. Антон вошел в спальню с тяжелой гремящей коробкой в руках, по моей просьбе поставил ее на покрывало, на своей половине кровати.       — Если это очередной подарок мне, я тебя убью, — довольно правдоподобно слукавил он, застегивая на запястье часы.       — Это подарок моей капризной ноге.       — Отлично. И что же там?       — Увидишь, когда вернешься.       Щелкнул замок, металлический браслет плотно обхватил изящную руку Антона.       — Я ненадолго… Правда… — В его взгляде читалась вина, как если бы он собственноручно загнал мою ногу в чертов гипс.       — Да ничего со мной не случится! Езжай домой спокойно, возьми все, что тебе нужно, чтобы комфортно жить здесь. Я выделю тебе ящики в шкафу — это не проблема. Щетка твоя зубная и так давно уже живет с моей по соседству. Да и… полагаю, тебе с твоей семьей многое надо будет обсудить… и отпраздновать, разумеется!.. Не то, что ты съезжаешь из дома, — поторопился поправиться я, — а день рождения, конечно же! Уверен, они будут опечалены твоим решением, а не рады от тебя отделаться; это просто разобьет им сердце…       Я осознал, какую дурость ляпнул, лишь на середине последнего слова, но посчитал должным договорить три несчастных буквы. Антон с прищуром вглядывался в мое лицо, словно всерьез раздумывал над тем, что поможет мне думать над произносимым тщательнее, помимо разве что кляпа.       — Вот это вот все мы забыли, — повелел он, — а я пойду. Если что — звони. И что бы ни было в коробке, пожалуйста, не сломай себе этим еще какую кость, хотя бы до моего прихода.

***

      Этот день стал самым страшным в жизни Везунчика — я понял это по его глазам, когда из-за открывшейся двери спальни показался невысокий металлический монстр, взявший меня в заложники, по мнению пса. Скользящие по полу колеса приводили тихого, вечно спящего Везунчика в праведное бешенство! Прыгая то влево, то вправо, как переминающийся с ноги на ногу боксер, он лаял на черное инвалидное кресло и шарахался от приподнятой загипсованной ноги как от дула заряженного автомата. В конце концов зашуганный пес решил оставить меня чудовищу на растерзание и отступил в «рабочий кабинет», дабы оборонять самое стратегически значимое место в квартире — диван. Я же с непосредственным детским восторгом разгонялся и врезался бочиной в стены! Однако после того, как между стеной и колесом оказались мои пальцы, эту забаву пришлось прекратить. Своими усилиями я благополучно доехал до ванной, поднялся из кресла, задействовав здоровую ногу, которую отныне я любил вдвойне, и охладил пульсирующую после ушиба кисть ледяной проточной водой. Я знал: ближайшей ночью — если подействует обезболивающее — я буду спать спокойно, потому как отныне вновь стал в собственных глазах полноценным.       Уподобившись Везунчику, взявшему сегодня выходной, с первым громким поворотом ключа я рванул ко входу в прихожую, чтобы разделить с Антоном частичное возвращение своей независимости. Порозовевшее от стыда и гнева лицо именинника вспыхнуло паникой, едва он увидел меня.       — Что со второй ногой приключилось, пока меня не было?!       — Ничего! Просто с креслом я теперь могу…       — Понятно, — просопел он и, громоподобно топая, унесся с сумкой в спальню.       — …многое делать сам… — закончил я тяжелым вздохом. Что могло случиться, раз Антон в таком раздрае? Он как будто вернулся к предыдущей, истерично-подростковой версии себя. Должно быть он поругался с родителями… Я бы не прыгал до потолка, узнав, что мой ребенок собрался жить не пойми где не пойми с кем…       Я уже положил ладони на колеса, чтобы подъехать к оставшейся открытой входной двери, когда с холодной лестничной клетки в тепло квартиры ступил безмолвно смеющийся Влад. Его губы были измучены несходящей улыбкой; обеими руками он вытирал выступившие от хохота слезы. Как истинный джентльмен, он не придал моему транспорту никакого значения, приветственно махнул мне и подавился новым смешком.       — У Вас очень хорошее настроение, — подметил я. Веселье незваного гостя активизировало у меня социальную улыбку, пустую, но вежливую. — А у Антона, насколько я могу судить, уже не очень… Это как-то связано?       — Охрана метро попросила его положить сумку в багажный сканер, — поведал Влад, смеясь через слово. — То, что они там увидели, не развидеть!       От души хохоча, он направился к кухне. Красочные предположения о том, что же именно притащил с собой его сын, сковали меня на секунду-другую. Входная дверь захлопнулась с грохотом пушечного выстрела! Громадная тень двинулась на меня, шурша распухшим пакетом с продуктами. Я вжался в низенькую спинку инвалидного кресла — искаженное кровожадной яростью лицо дикого зверя замерло в несчастных десяти сантиметрах от моего носа. Сильная жилистая рука медленно покатила кресло назад, и я ударился затылком о стену.       — Если хоть что-нибудь будет не так, — выразительно произнес Павел, — я сломаю тебе вторую ногу. В трех местах. Минимум. Ты меня понял?       — Так точно… — сглотнув, выдавил я.       О, это будет тяжелый день рождения!..