Совсем не мечта!

      Время, как и положено, не стояло на месте, однако не слишком ли велик энтузиазм, с которым оно несется вперед? Я не мог уследить за тем, как меняются цифры на экране компьютера и телефона: даты выталкивали прочь друг друга так быстро, словно были часами, пусть и проведенными в скуке — а с последним я был знаком как никто другой! Помню, измотанная работой и домашними проблемами мама ложилась днем в выходной на кровать; в давящей на барабанные перепонки тишине я сидел на полу, передвигая игрушки, и каждые пять минут поглядывал на настенные круглые часы. Но стрелка передвигалась с охотой улитки — два часа маминого отдыха, сопряженного с топкой тишью, все никак не кончались. По истечении этого срока я поражался тому, как же долго тянулись минуты, пока я пребывал в полнейшем молчании, и как же быстро минули два часа, когда я, наконец, покинул зону застывшего времени. Мое настоящее вырядилось в подобный противоречивый фантик. С одной стороны, песок пересыпался мучительно медленно; с другой, дни становились часами, затянутыми, нанизанными на проволоку скуки, но все же часами, что априори меньше целого дня.       Мне было привычно просиживать штаны в стенах родной квартиры, не покидать ее вовсе. С уходом Антона в школу часы во всех комнатах затихали, стрелки замирали… Даже пыль, видимая только на солнце, пробивающемся лучами меж штор, падала неторопливо, вальсировала в воздухе, страшась коснуться земли… Мир замедлялся от мышечной боли: посидеть немного в компьютерном кресле или инвалидном, полежать на кровати или диване — так себе разминка для извечно затекающих мышц. Динамику же в мою коробочную реальность вливали работа над новой новеллой и общество воистину неординарного человека, вдохновляющего, ободряющего и развлекающего меня.       Я не знал, что было тому главной причиной… Жалость ко мне и стиснутой гипсом правой ноге?.. Беспокойство Антона, что в его отсутствие я могу заскучать или остаться без помощи в опасный для жизни момент?.. Очередная затяжная командировка Павла?.. Но с утра и до самого вечера я редко оставался один — компанию мне составлял Влад. Сначала я думал, что присутствие отца Антона никак не связано со мной: он просто дожидается сына из школы, чтобы накормить его, расспросить о состоянии дел, как было всегда до моего беспардонного вклинивания в их идеальную семейную жизнь. Однако я был неправ, иначе зачем Владу заявляться ко мне за много часов до прихода Антона?       Мне нравилось с ним говорить — и ему со мной, кажется, тоже. Я почти совсем не знал коротающего со мной время мужчину, но это не мешало ощущать мистическое родство с ним, духовную близость. Мое внимание тонуло в его личных историях, жажда знаний захлебывалась от мощнейшего потока той бытовой мудрости, которой категорически не хватало всем членам моей семьи да и мне самому. Я знал: я могу рассказать ему что угодно, и за любым откровением последует теплота, принятие и по-отцовски снисходительная полуулыбка. С широко распахнутыми глазами, сверкающими от восхищения, я внимал его речи и не видел вполне очевидного, чего не мог не заметить сам Влад…       — Не подумай, что твои семейные тайны становятся предметом обсуждения вне границ доверенного круга, но — лишь в общих чертах — я слышал, что с семьей у тебя довольно напряженные отношения. — Положив ногу на ногу, Влад опустил раскрытую книгу на колено и воззрел на меня. Ноющие от усердия пальцы перестали пытать клавиатуру; я откинулся на спинку компьютерного кресла и заглянул в интеллигентные глаза собеседника. — Так было всегда?       — Ну… не сказал бы… Просто я редко их видел.       — Жил отдельно?       — Только летом.       Всплеснув рукой, Влад поморщился, как бы отвечая: «Ну и как это вообще возможно, если прочие сезоны ты жил с семьей?..» За его спиной лениво разлепил глаза Везунчик. «Под шумок» пес, как солдат в окопе, перелез на край диванной подушки и спрятал сонную морду Владу под теплое бедро. Надеюсь, в будущем моя жизнь будет похожа на эту идиллию: я, возмужавший, но не постаревший, работаю над очередным произведением — и Антон излечивает от одиночества меня и по-прежнему живого и здорового Везунчика; Антон-повзрослевший, однако, несмотря ни на что, оставшийся подле меня… Надежный. Постоянный…       — Иногда мать усаживала меня чуть ли не насильно смотреть с ней серьезные (для того моего возраста) советские фильмы; время от времени брат играл со мной в игрушки. Но чаще я был предоставлен сам себе.       — А отец?.. — По чуть наклоненной голове Влада, его приподнятым бровям и мягкому тону становилось понятно: вот тот вопрос, к которому он вел с самого начала.       — По выходным мы зачастую играли, когда он не был занят.       — В игрушки? — Его левая ладонь ласково опустилась на макушку Везунчика, и хвост «спящего» предательски дернулся: пес уже успел распрощаться с дремотой, сейчас ему всего-навсего хотелось компании, иллюзии того, что он тоже принимает участие в беседе.       — Нет, у нас были другие игры, контактные, на кровати.       Рука Влада замерла, отчего Везунчик поднял недовольную морду. Мужчина секундно нахмурился в попытке прогнать подозрительность, но все же не справился с засевшей меж извилин занозой.       — Эм… А можно… поподробнее? Что это за «контактные игры на кровати»?..       — Да нет же, — кратко рассмеялся я, — я просто мысль так криво сформулировал. То были обычные игры! Отец прижимал меня к постели, а я должен был выбраться из-под него. Это весело! Обычная веселая контактная игра, — подавшись в кресле всем телом вперед, пояснил я, будто одно это дополнение могло стать для Влада решающим.       — Подожди… Сколько тебе было лет тогда?..       — В каждый год по-разному.       — Спасибо, а я-то думал… — усмехнулся Влад и в следующий же миг вернул лицу тревожащую меня серьезность. — С какого по какой возраст вы так играли?..       — Да не знаю я! С… самого начала и, может, до двенадцати лет…       — И как эти игры происходили? Отец нависал над тобой или ложился на тебя?..       — Я… не буду отвечать! Я — идиот, ясно?! Я подбираю не те слова, и оттого Вам кажется не пойми что!..       — Невозможно подбирать не те слова! Все, что приходит тебе на ум, зародилось там не случайно…       — …Зачем вообще ворошить эту тему и надумывать черти что?!..       — …это именно те слова, которые выбрало твое подсознание — намеренно. Мы можем и дальше говорить одновременно, — суровее произнес он. — Уверяю тебя: упрямство Антон унаследовал от меня — но лишь небольшую часть этой махины. Так что давай все же по очереди.       — Извините… — буркнул я под нос, словно разбивший вазу ребенок. Везунчик жалобно заскулил, идеально дополнив мой образ.       Я ждал, что заговорит Влад; он молча смотрел на меня — и в этой неловкой тишине мы сумели продержаться минуту.       — Еще скажите, что поцелуи и объятия — это ненормально… — слабо выдавил я.       — И куда отец тебя целовал?       — Не надо спрашивать это таким понимающим тоном! Так все что угодно будет звучать подозрительно!..       Влад сидел неподвижно в ожидании ответа хотя бы на последний вопрос. Его проницательный взгляд меня выжигал, легким удушением сдавливал горло…       — …только не делайте вид, что это странно… — Мои пальцы тесно сцепились, ногти принялись друг от друга отковыривать мясо до боли и крови. — В щеку… в шею… иногда в плечи…       — Ты же был в одежде в это время?..       — НУ, РАЗУМЕЕТСЯ, ДА!       — Я должен был уточнить…       — Вы все переворачиваете вверх дном!       — Как я могу, если ничего не заявляю, а только спрашиваю? В этом вся разница, Марк, между поиском объективности и натягиванием совы на глобус. Тебе сейчас неловко от моих вопросов, хотя я ничего этакого не говорил; тебе стыдно, раз покраснел как синьор Помидор, — а повод какой? Я не знаю, о каких именно играх с отцом идет речь, я не был свидетелем этого — но ты был. И тебе те события кажутся достойными неловкости и стыда… Взросление меняет многие вещи. Через энное количество лет люди вспоминают о моментах из детства и переосмысливают их, потому что прежнее их впечатление было продиктовано наивностью, незнанием, напрасным доверием… Я сам — отец. Что-то, возможно, это да значит, хотя, признаю, нет никаких четких правил отцовства, все определяет личный моральный компас отдельно взятого родителя. Мне — лично мне! Эти слова не могут считать истиной в первой инстанции! — прижимание ребенка к кровати кажется чем-то диким, неправильным… злоупотреблением доверия отпрыска и попыткой спровоцировать излишне близкий телесный контакт. И уж тем более в двенадцать лет!.. Знаешь, какие части тела Антона я целовал или целую? Руки и ноги — когда он, маленький, разбивал их, упав; лоб и макушку — с целью выразить любовь, принятие и поддержку. Никогда мне бы и в голову не пришло целовать его в шею, щеки или плечи, потому что: шея и плечи — эрогенные зоны; щеки находятся слишком близко к губам; лицо вообще в этом плане трогать не надо — ни веки, ни нос, ни рот. Да, с точки зрения многих, я могу быть неправ! Я пожелаю обзавестись мозгами родителю, который только попробует заикнуться о совместном мытье с ребенком и обнажении в присутствии оного — а для кого-то это абсолютная норма! Однако я подкрепляю свою позицию в вопросах воспитания семейной психологией, а оппоненты: «Мои родители так поступали, и я вырос нормальным, значит, и с чадом моим все будет в порядке!» — аве антинаучный и иррациональный подход!       В эти минуты Влад как никогда прежде был похож на Антона: возмущенный своей неправотой в чьих-то глазах, он горел изнутри, тяжело и громко дышал, точно загнанный зверь, свирепо раздувал ноздри. Казалось, в его шевелюре то и дело мелькают электрические искры, а тени сгущаются вокруг грозной фигуры. Везунчик видел то же, что и я, и нервно поскуливал. Я, в свою очередь, никак не мог скрыть улыбку умиления.       — Ну и что за повод для веселья? — беззлобно поинтересовался Влад, закрывая и откладывая книгу на подлокотник.       — Это, — махнул я рукой в его сторону, — Антон тоже унаследовал от Вас.       — Не все подарки от родителей полезны…       — Но эта трепетность в отстаивании своих убеждений ему очень идет. Все же подобная черта — гораздо лучший подарок, чем…       …бесконечные размышления о неправильности и отчасти противозаконности того, что со мной делал отец?..       — …мой… — закончил я мысль, уронив интонацию в глубокую пропасть.       Нечему удивляться! — Влад видел меня насквозь. Направляемый отзвуком чувства вины за мои тягостные терзания, он постарался перевести тему в нейтральное русло, но, по традиции, в итоге я все испортил.       — С кем ты проводил лето в те годы?       — С бабушкой в совсем другом городе. Но с ней я близок тоже не был: когда родилась моя кузина, бабка все время уделяла ей, а до этого… общение с ней могло… расстроить. Помимо перманентной критики, у нее были далеко не самые оптимистичные сказки.       — Это, к примеру, какие?       — Знаете сказку про больную маму-рыбу?       — Не встречал такую, — качнул головой Влад, почесывая за ухом пса. — Что-то из народного творчества?       — Если ее и придумали люди, то были они больными на голову садистами. Мне же сейчас привычнее думать, что ее написал сам Сатана. — Харизматично нахмурившись, Влад откинулся на мягкую диванную спинку, готовый слушать рассказ. К сожалению, это порождение Ада я помнил почти слово в слово: — Жили-были на свете мама-рыбка и ее дети-мальки. И в один ужасный день мама-рыбка заболела… Она лежала в постели, стонала от боли, и ничем ее детки не могли ей помочь, только горько плакали целыми днями… Но однажды в их дверь постучали. Мальки отворили, и порог переступила ворона. «Я — доктор, — сказала она, — я могу вылечить вашу маму! Но лечение будет долгим, болезненным… Чтобы она выздоровела, вам следует слушаться меня! Когда я буду лечить маму-рыбку, вы ни в коем случае не должны мне мешать и заходить в комнату. Даже если мама вас позовет, даже если она будет кричать. Я должна закончить лечение, чтобы ваша мама поправилась!» Конечно же, мальки хотели, чтобы их мама снова была здорова, и пообещали поступить так, как им велела ворона. Дверь в большую спальню закрылась, мальки остались снаружи одни. Первые минуты все было тихо, но вот из-за двери послышался слабый голос их мамы: «Детки! Детки, скорее! Детки, на помощь!» Мальки помнили данное доктору обещание и не подходили к двери. «Дети, мне больно! Пожалуйста, дети!..» — все громче кричала их мама. Она рыдала, во весь голос звала их, но мальки не могли подвести свою маму и помешать доктору избавить ее от недуга… Как же обрадовались они, когда голос их мамы затих. «Значит, ворона закончила ее лечить! Наша мама здорова!» Счастливые мальки распахнули дверь в спальню!.. Окно было открыто, ветер раздувал легкие шторы… На кровати лежал голый рыбий скелет…       Влад глядел на меня пораженно со слегка приоткрытым ртом. Его рука окаменела поверх макушки Везунчика, но и пес был недвижим, будто понял каждое мое слово.       — И… и что, это все? — неуверенно спросил Влад. — Это конец?..       — Да.       — И те… — начал было он, но осекся и тяжко выдохнул. На полу и на стенах он попытался найти более тактичный ответ, однако вновь пришел к первоначальному варианту: — И тебе рассказывали это в детстве?!.. Я повеситься захотел, впервые услышав этот краткий сценарий для невыносимого триллера, а ты слушал сей ужас в детские годы?..       Влад выглядел как чуткий родитель, узнавший, что чужого ребенка кормят помоями и укладывают спать в коробке на улице. И я его не винил… Если бы у меня были дети, я бы никогда не рассказывал им то, что заставляло бы их лить слезы и опасаться за собственную мать, ведь в таком хрупком возрасте любая сказка — настоящая жизнь…       Везунчик резко скатился с дивана и проскользнул в приоткрытую дверь. Стремительно затихающий топот сменил громкий радостный лай.       — Чего это он?       — Встречает Антона, — прокряхтел я, пересаживаясь в инвалидное кресло: пусть его ждут в прихожей два старых пса…       Кратко прозвенел домофон и тут же затих. Неужто Антон забыл утром ключи? Не так давно домофон починили, и теперь зайти в подъезд можно, только увязавшись за кем-нибудь из жильцов. Но хлопнула тяжелая дверь, лай вмиг утих, и редкий скрип моих колес затмил голос Антона:       — Я дома!..       Как будто медом полили струны души…       — Не пойдете к нему? — обернулся я, добравшись до двери на кухню.       — Не сейчас: думаю, вам нужно пару минут побыть наедине.       Я открыл дверь, озарив мягким светом пол и диван, выпустил из пальцев длинную ручку…       — Хотел бы я иметь такого родственника, как Вы… — обронил я. Перепугался, услышав собственный голос!.. — Извините, что ляпнул такую…       — Нет, все в порядке. Думаю, иметь такого племянника, как ты, было бы крайне интересно.       — Хотел бы я услышать такое от своих родителей… В смысле, не про племянника, а про «иметь»!.. То есть «иметь сына», а не «…племянника»!..       — Я понял, — прервал меня Влад мановением руки. — Давай, торопись к нему, ты же слышал: он — дома.