Совсем не мечта!

      Понять новую информацию и сделать ее частью своей субъективной реальности — не суперсложная задача. Разумеется, если речь не идет о какой-нибудь перегруженной научной теории, которую, элементарно, не удается осознать… Так что историю, рассказанную Владом, я без проблем смог понять и принять в качестве недостающего кусочка витража — необъятного, яркого, сияющего и переливающегося разными оттенками всевозможных цветов! — это то, что сделало Антона неповторимым и оттого прекрасным для меня, пусть сам он об этом и не знает. Проблема, слишком тяжелая для моих хилых психологических плеч, заключалась в другом…       Такую реальность я всем своим естеством не желал переваривать…       …Я слушал Влада молча, внимательно; видел по его лицу, когда он проглатывал отрывки личной истории, но все же переживал их вновь и вновь в своей голове. Без каких-либо преград я сумел прочувствовать боль, отчаяние, безответную любовь, беспочвенную надежду, самоотверженность и полученное за нее в награду счастье… а вместе с тем — и груз вины — неподъемную плиту, со временем лишь растущую и тяжелеющую от липнущего к ней серого песка, поднимаемого всяким порывом безжалостного ветра… Влад сидел на барном стуле, спиной к столу; я — в инвалидном кресле перед ним. Ни разу за весь искренний, на все сто правдивый рассказ Влад не оторвал взгляд от собственных пальцев, жестко мнущих друг друга. В тупой физической боли он словно бы черпал силы для погружения в прошлое, некоторую часть которого был бы рад позабыть…       — …Пока Пашу не выписали из больницы, мы с Антоном жили у моих родителей: я не хотел и, откровенно говоря, боялся возвращаться в ту квартиру… Паша не мог о себе позаботиться сам, ведь после операции обе его руки были какое-то время обездвижены, так что я, он и Антон начали жить все вместе; я продал квартиру, купил другую, куда просторнее, не без помощи отца, конечно… Именно ее мы до сих пор называем домом. Все эти годы Настя находилась на принудительном лечении, которое, как можно догадаться по произошедшему… — Влад тяжело вздохнул, еще больше понурил плечи. Я не хотел сбивать его с мысли, если это — очередной немой проигрыш воспоминания на полотне памяти, поэтому молчал, хотя вопросы роились в гудящей голове. — Я навещаю ее каждую неделю. В большинстве своем она ни на что не реагирует, только смотрит потерянно куда-то в сторонку, но моментально активизируется, как только я принимаюсь рассказывать ей что-нибудь об Антоне. — Влад улыбнулся — тут же потускнел: — Врачи говорят, что это не проявление материнской любви, а фиксация… От ее сознания остались лоскуты, а хаос пугает даже сумасшедших — особенно их; Настя просто хватается за спасательный круг, пытается навести в голове минимальный порядок: она застряла в том моменте, когда топила Антона, и одновременно где-то еще — когда-то еще — когда любила его. По-своему…       Влад умолк, ладонью нервно потер щеки. Его молчание было мне невыносимо, и я осмелился раскрыть рот:       — А Павел знает?.. Что Вы навещаете ее…       — Разумеется. Чтобы быть вместе так долго, секретов лучше не иметь.       — Но при этом Вы хотите, чтобы я скрывал случившееся от Антона!.. — внезапно пробился на поверхность росток моего негодования.       — Точно так же, как и я не расскажу ничего Паше. Считаешь меня лицемером? Вероятно, я он и есть, но я готов пасть в собственных глазах, лишь бы оградить от тяжких переживаний всех тех, кого люблю. Ты понимаешь? У тебя есть секреты от Антона, которые ты никогда ему не раскроешь, оберегая его покой?       Виновато я опустил глаза в пол: вспомнились родительский дом, моя комната, постельное белье под спиной, прохладная ночь, звук открывания двери… И уверенные слова Антона из не такого уж и далекого прошлого: «Я рад, что хотя бы по-прежнему первый и единственный мужчина, который касался твоего тела…» — любимый голос оглушал, импульсивно бил пальцами по клавишам, отчего ментальные нити, натянутые, звенящие, грозили порваться в любую секунду…       — Все эти дни Вы были рядом, потому что знали, что эта женщина на свободе? — вместо ответа, сглотнув, спросил я.       — Мне позвонили из клиники, когда Настя сбежала, — кивнул Влад. — Я боялся за Антона — и я боялся за тебя. Но не только ради защиты я навещал вас двоих, — добавил он прежде, чем я успел повесить нос. — Паша в командировке, а мне, признаться, без бесед одиноко.       — У Вас нет друзей?       Я ляпнул эту очевиднейшую грубость до того, как пропустил ее через внутренний фильтр, и, запоздало сделав необходимое, испугался тревожного алого мигания лампочек в моей голове.       — В смысле, почему Вы выбрали мою компанию? — поторопился перефразировать я. — Уверен, у Вас великое множество друзей, знакомых, коллег…       Влад оставил барный стул, одарил меня снисходительной улыбкой, точно я был безмозглым ребятенком, художественно размазывающим краску по отмываемой скатерти.       — Все мои друзья, знакомые и коллеги — вполне себе обычные люди. С женами, подружками. Нас объединяют и интересы, и общие проекты, довольно узкий круг общения, ограниченный тугим профессиональным обручем. И когда мне хочется обсудить какую-либо тему с ними, я это делаю. Да вот беда: с ними я не могу в полной мере быть самим собой. Не в этой стране.       — А как же само ЛГБТ-сообщество?       — О, я тебя умоляю! — цыкнул он в потолок. — У нас это по большей части люди, нарочито выпячивающие свою «отличительную особенность». Мне неприятно сталкиваться с теми, кто чуть ли не кричит первому встречному: «Вот он я: я — гей! Я обожаю трахать мужчин! Принимайте меня таким!» Не пойми меня превратно: я осознаю необходимость такого поведения при отстаивании прав определенной общности. Но сам я не вижу в гомосексуальности повода для гордости, бахвальства. У меня светлые волосы, у тебя — темные; я живу с мужчиной, какой-нибудь твой сосед — с женщиной, и это все — абсолютно неважные вещи, рядовые, ничего не определяющие ни во мне, ни в тебе, ни в гипотетическом соседе. — С ироничной улыбкой, не лишенной вымученных черт, Влад взглянул на наручные часы, как если бы куда-то опаздывал, печально постучал по циферблату пальцем — возможно, вспомнив, что торопиться сегодня нужды нет. — Мне нравится, что в разговорах с тобой, Марк, за упоминание сути наших с Пашей отношений не хочется мысленно цепляться: потому что в пределах этой квартиры данное — не более особенный аспект, чем новость о бутербродах с чаем на завтрак. Примерно по той же причине я принял вашу с Антоном связь: для вас двоих быть вместе — как дышать: естественно и необходимо, ноль показушности для других, а также для самих себя. А значит, ты ничего не расскажешь Антону ни про Настю вообще, ни про ваше знакомство. Сам не позволишь себе раздавить чувства любимого человека — и совершенно верно поступишь, похоронив еще одну тайну.       Уходя, Влад положил руку мне на плечо, и ладонь его для меня была суха, холодна, шершава, тверда, пусть я не мог подобного почувствовать через одежду; я точно встал рядом с кладбищенским плачущим ангелом для неординарной фотографии на память — сам подлез под неподъемную каменную фигуру, которая меня, чую, вскоре раздавит. Или чужая правда, в кою я невежественно сунул нос, уже сделала это?.. Влад сказал мне что-то на прощание, душевное, ободряющее, но я не запомнил ни слова, отторг его попытку сделать вид, будто ничего в этой квартире сегодня не происходило.       Усиленно борясь с неуспокаивающимися волнами и злыми ветрами в лабиринте своих мыслей, я подъехал к «мастерской», тихо приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Везунчик спал на диване, положив морду на передние лапы. Его бока мерно раздувались, чутка посвистывал нос. Я часто присматриваюсь к псу в течение дня: словно он действительно может перестать дышать, если я не проверю, в порядке ли он…       У всех нас свои фиксации…       Сознание было затуманено, эмоции — поставлены на паузу. Оставив блаженного в неведении Везунчика в «кабинете», я повернул инвалидное кресло и доехал до стола. Позабытый на нем канцелярский нож был причиной всего: и кома в горле, и боли в груди, и тремора пальцев. Осторожно, как бомбу, я поднял холодное оружие и с отвращением опустил его в мусорную корзину. Нож глухо стукнул о ее дно через тонкий черный пакет. Сверху я накидал побольше салфеток, предварительно скомкав их, но и этого мне показалось недостаточно, так что в мусор отправилась парочка яиц, которые я намеренно разбил: пусть зальют салфетки, склеят; скажу Антону, что протухли, потому и выкинул…       «Легенда» вроде как была готова, однако волнение отказывалось бросать мои вожжи. Сбегая от навязчивых образов, я добрался до спальни. Голову, наполненную сплошным пенопластом, опустил на подушку… Я не заметил, как заснул, был абсолютно уверен, что бодрствую и, наверное, оттого не присматривался к мелочам, выдающим в окружающем меня мире сон. Я игнорировал странность того, что стою у себя, сидящего в инвалидном кресле, за спиной, гляжу на собственный затылок. В комнате было светло, стол пустовал, как и мусорная корзина — я знал это точно. Входная дверь отворилась, на коврик прихожей ступил довольный Антон. Он широко улыбался, отправляя куртку на вешалку, рассказывал из-за плеча, что узнал на экскурсии, — я не видел его таким вдохновленным никогда в своей жизни! Порадовался бы его эмоциональному подъему от души, вот только сердце почему-то было не на месте…       Антон произнес мое имя, покинув прихожую, — я не отозвался… Он окликал меня еще и еще, подходя к инвалидному креслу; другого меня, бестелесного, немого, он не замечал. Эхо прекрасно проведенного дня сползало с его бледнеющих губ. Антон медленно опустился на колени перед креслом, коснулся моей бледной холодной руки… Глаза ширились от страха, лицо отбеливала паника! Он кричал мое имя снова и снова, в бессилии сжимал одеревеневшие плечи!.. Тряхнул! — и из глубокого разреза поперек горла, булькнув, вылились остатки загустевшей черной крови.       Антон пронзительно вскрикнул, отшатнулся от моего тела. Еле-еле поднявшись, побежал к двери спальни, чтоб взять с тумбочки мобильный, вызвать скорую помощь!..       …Ей ведь нужен был Антон… Она бы не ушла, меня прирезав…       — Антон, остановись! — заорал я, срываясь с места. Я тратил все силы на бег, но не мог толком переставлять ноги: невидимая, неосязаемая водная толща тормозила меня, поглощала все усилия и превращала их в ничто…       Антон схватился за дверную ручку, сделал шаг…       — Антон!!! — в ужасе возопил я. Металл сверкнул молнией, следом погрузив меня в непроглядную тьму… Немощно я приоткрыл веки, и сквозь соленые разводы рассмотрел встревоженное лицо Антона, нависшее надо мной. Я скинул сонную слабость мгновенно! — сгреб мальчишку, опрокинул на постель рядом с собой. — Это же ты, правда?.. Это не сон?.. — сбивчиво шептал я, то обнимая его за плечи, то обхватывая вокруг пояса, то целуя макушку, лоб, щеки, губы. Он не мог мне ответить, лишь мычал обрывки фраз в кратчайшие промежутки меж моих метаний. В какой-то момент я окаменел, прижавшись к Антону вплотную, немного до боли, и слова, заполняющие мои мысли в минуты искренней веры в то, что я вот-вот умру от рук сумасшедшей, вырвались неконтролируемым потоком наружу: — Люблю тебя!.. Люблю тебя больше жизни!.. Люблю! Люблю! Люблю! Как же сильно я тебя, черт побери, люблю… — Я готов был погибнуть тогда, повторяя про себя одно раз за разом…       …В свои последние мгновения всматривался бы в твои черты, запечатленные влюбленной памятью и прижимающей всякую мелочь, касающуюся тебя, трепетно и ласково к груди…       Руки Антона гладили меня по спине и затылку, сильное уверенное сердце билось в мои кости, за которыми скрывался сплошной ком оголенных и искрящих нервов.       — Тебе вновь приснился кошмар?.. — прозвучал его заботливый голос у самого уха. Мне не надо было отвечать: Антон прекрасно читал меня и без слов. — Видел мою смерть?.. — Он вздохнул глубоко, очень устало, чем напомнил мне Влада, и я стиснул Антона заметно сильнее. Я был в окружении одинаковых волн, размноженных до сводящей с ума бесконечности, посреди океана — и вот он, мой единственный спасательный круг… — Я никогда об этом раньше не рассказывал, — многообещающе начал Антон, и я, чуть успокоившись, ослабил хватку. — Мне тоже часто снились кошмары. В детстве. Так часто, что и не сосчитать, я видел повторяющийся сон: будто лежу на дне ванны и смотрю наверх, сквозь волнующуюся воду…       Я подавился вдохом и замер. Кажется, мое сердце сделало в точности то же… Каждую мышцу парализовало, пока Антон спокойно, обыденно рассказывал дальше, гладя меня по волосам — и от всякого движения его пальцев мурашки бежали по коже…       — …я не мог дышать: боялся захлебнуться, — усмехнулся Антон. — Но я задерживал дыхание не только во сне, поэтому вполне мог умереть на самом деле. Просыпался всегда рывком, садился в постели и, только опять начиная дышать, понимал, что последние полминуты этого не делал… А потом, как-то раз, я набрался смелости и сделал вдох, находясь под водой. И, разумеется, во сне меня окружал воздух!.. Как только я одолел один из своих страхов, кошмары отступили… Да, в этих снах не было ни монстров, ни прочих ужасов, ни падений откуда-нибудь, но для меня та ванна была самым что ни на есть настоящим кошмаром. Я понимаю, что не в каждом сне удается осознать нереальность происходящего и усилием мысли повлиять на него, однако считаю, что ты должен стараться пройти тот же путь: откинуть эмоции, не поддаваться страху, дать ему бой. Разорвать замкнутый круг. А пока ты этого еще не сделал, мы найдем способ справляться — или прибегнем к проверенному: помнишь про спанкерский стек? — тихо рассмеялся он в мое плечо. — Ты только залечивай свою ногу скорее и не ломай себе больше ничего…       Размеренное дыхание Антона согревало мою шею, как и нежные прикосновения губ, но ничего не могло поделать со всем остальным телом, заледеневшим от стылой крови в жилах. Волосы на руках и ногах стояли дыбом, на затылке — еще шевелились…       …Господи Боже… Он что… помнит, как его топила собственная мать?..