Совсем не мечта!

      Поступление в университет должно было стать счастливейшим событием в моей достаточно однообразной жизни — но оно было таким лишь для моих родителей: видя их бахвальство друг перед другом, я почувствовал себя нашим почившим пять лет тому назад псом — тем, в ком больше всего эта супружеская пара любила его медали и кубки с собачьих выставок, до которых самому животному не было никакого дела; он просто хотел внимания и заботы — как и я… Родительская гордость не грела мне душу: она не обнимала меня перед сном в детстве, не читала на ночь книг, не разговаривала со мной о проблемах в начальной и средней школе — о тех-то я бы еще рассказал, спроси меня члены семьи о причинах вечно понуренной головы.       Поддавшись наивности, полумертвой, окровавленной, пошатывающейся в самом далеком уголке моего сердца, в старших классах я полагал, что с началом студенческой жизни почувствую себя хоть сколько-нибудь счастливым. Там не будет парней, к которым по глупости я потянулся за утешением в пыльном темном подвале. Там не будет грязных и, стоит признать, весьма правдивых слухов обо мне. Там не будет того Влада, что наделал впечатляющую кучу ошибок, но не способен был выдержать удар древком грабель по лбу. Я был так опьянен ожиданием чистого листа, что упустил из вида самое главное: в свой последний год в старшей школе я был по-настоящему счастлив! Потому что со мной рядом был он…       Воронцов вполне предсказуемо до самого конца держал свое слово, как, на удивление, и я. Он не отходил от меня ни на секунду, и по инерции я тоже приклеился к нему: просиживал штаны во дворе, пока Паша окончательно стирал подошвы старых кроссовок. Будто сиамские близнецы, мы вместе приходили и на уроки, и в столовую, и в туалет; Воронцов с озлобленным недоверием смотрел на всякого в «комнате для мальчиков», словно стоило ему прикрыть на секунду глаза — и меня бы уже насиловали на полу кабинки.       После уроков мне не хотелось идти домой, так как там меня ждало лишь одиночество. Я бы с преогромным удовольствием пригласил Пашу в гости, пусть и пришлось бы чудовищными усилиями сдерживать страстный порыв отсосать ему: ох, он бы стал еще соблазнительнее — сидящий на полу с головкой члена у моих губ, испуганный и в то же время всецело подчиненный удовольствию, которое я бы навязал ему вопреки стыдливым просьбам остановиться… Но, во-первых, я боялся, что наша дорогая квартира станет своеобразным плевком Воронцову в лицо, а во-вторых, мои родители обязательно проявили бы бестактность, принявшись судить о книге по обложке — по обложке старой, потрепанной, совершенно не модной. Нет, мои мать и отец не грубияны и не садисты, но высокомерие за годы довольства высушило их сердца, потому они спокойно могли изрыгнуть ранящее Воронцова замечание и даже не осознали бы, что наступили на гордость другого человека, практически растоптали его.       По поводу приглашения к Воронцову у нас зашла речь всего однажды: пряча глаза, нахмуренный Паша сбивчиво говорил что-то о «не самых подходящих» условиях, о том, что дом, в котором они живут, чрезвычайно старый, давно нуждающийся в капремонте, а под жилыми помещениями расположилась дешевая забегаловка, на запахи из которой сбегается всякая мелкая живность. Он чувствовал себя неловко из-за социальной пропасти между нашими семьями, забывая об одном немаловажном факте: не так давно я все свободное от учебы время проводил в грязном подвале, куда наверняка захаживали крысы или хотя бы тараканы, — и там, среди пылищи и поломанной мебели, я проглатывал и впитывал кожей чужую сперму день за днем. А он обращается со мной как с непорочным принцем, подумать только…       Через некоторое время мы нашли компромисс, полностью устраивающий меня и лишь отчасти осторожного Пашу. Как звенел звонок с последнего урока, мы отправлялись на заброшенную стройку. По подобию лестниц мы забирались как можно выше — туда, где ветер обтесывал голый бетон. Я держался подальше от края, мне спокойнее было ощущать спиной вертикальные плиты; Воронцов не боялся ничего. Сперва меня тревожила его склонность стоять практически одной ногой на воздухе, завороженно глядеть с высоты, от которой у меня начинали тряслись поджилки. Но, слава Богу, Паша никогда не думал о самоубийстве, и привлекала его не столько высота, сколько красота в меру отдалившегося мира, а также возможность оказаться там, куда большинству залезть не дано. Постепенно наши будни стали заключаться именно в этом: до наступления сумерек мы составляли компанию друг другу, находясь черт знает где. Обычно я читал или слушал музыку, отсиживаясь в относительной безопасности, любовался из зоны комфорта тем, сколь многое позволяет себе Воронцов, больше и больше с каждым днем. Игр в гляделки с высотой ему было недостаточно! Он бродил по балкам: оступись — и разобьешься в лепешку! Карабкался по недостроенной конструкции на верхотуру: у меня замирало сердце от ужаса! — от страха за него… Но я не мог взгляда от Паши оторвать: в минуты опасности у него за спиной точно бы вырастали крылья, а в радужках разгорался огонь!..       Когда он уставал сдирать кожу с пальцев о промерзший камень, мы лежали вместе на бетоне, рискуя застудить почки, и глядели в темнеющее небо. Ветер щипал кожу лица; постепенно тело забывало, где низ, а где верх, и чтобы избавиться от настойчивой тревоги из-за возможного падения в небесную пучину, мы с Воронцовым молча, не акцентируя на этом внимание, брались за руки. Его большая сухая ладонь всегда была невероятно горячей — и начинала потеть, как только я дотрагивался до нее. Его невинное волнение у меня вызывало улыбку. Бесконечное множество раз я мог приподняться на локтях, перевернуться на бок, склониться к Паше и накрыть его губы своими — я не просто думал об этом, а дотошно пережевывал всякую деталь, словно готовил ограбление банка. Но каждый раз перед глазами появлялось его лицо, и выражение на нем было — как если бы я совершил самое подлое в мире предательство… Так что, конечно же, я не решался протянуть к Паше руки, ведь он ударил бы меня по ним, чем обязательно разбил бы и лежащее поверх ладоней сердце… Оставаться рядом с ним на правах лучшего друга мне было мало, однако это гораздо лучшая участь, чем не видеть его вообще, не иметь возможности прикоснуться или услышать его тихий голос, пробирающий до мурашек…       Пред Новым Годом под вечерним темным полотном на пустыре я подарил ему недавно появившиеся в продаже беговые кроссовки. Лицо Воронцова скривила боль, как только он поднял крышку коробки. Он попытался вернуть подарок, я неумело врал ему в ответ про низкую цену и непомерно огромную скидку, но он помнил, сколько именно стоят эти кроссовки — засмотрелся на них через сверкающую витрину, когда провожал меня до дома. В итоге мое ораторское искусство победило. Воронцов, зажмурившись, прижал коробку к животу, достал из кармана средних размеров сверток, что нелепо раздувал его куртку всю дорогу. В пакете, бережно заклеенном скотчем, лежали шерстяные вещи, синие, с узором из белых снежинок — перчатки и шарф. Я не нашел подходящих слов — безмолвно бросился ему на шею! И чуть не разревелся от захлестнувших меня эмоций, когда почувствовал спиной Пашину руку… Неподвижные и немые, мы простояли так, наверное, с десяток минут, пока пальцы и лица не стали совсем ледяными. Несколько месяцев назад я бесстыдно опускался на колени перед очередной расстегнутой ширинкой, но прикосновение щеки к щеке в предновогодний вечер стало наиболее интимным моментом за всю мою жизнь…       …Откровенно говоря, раз пять, а может, и больше, я опорочил подаренные Воронцовым вещи… Уединяясь в своей комнате, просторной, светлой и довольно пустой, я ложился поверх постели без одежды, надевал мягчайшие шерстяные перчатки, сворачивал в несколько раз пахнущий снежной свежестью шарф и закрывал глаза, рисуя в темноте заброшенную стройку, ночное небо и нависшего надо мной Пашу. Через перчатки и вдобавок шарф я не ощущал пальцами собственной кожи, посему скольжение шерсти по ней было подобно прикосновениям другого человека — всегда одного и того же… Шарфом я плавно, с несуществующей в сердце Воронцова любовью гладил щеки, шею, грудь, бока и живот, в то время как правая перчатка ласкала член и яички… Никогда прежде мои оргазмы не были столь яркими и всепоглощающими, как когда я думал о нем…       А потом… появилась подготовка к предстоящим экзаменам, бесконечные контрольные и проверочные, к которым также приходилось повторять и учить целую тонну материала, далее следовали сами экзамены — и вот школа закончилась, не успел я моргнуть. На выпускном в актовом зале я прослезился, услышав песню «Учат в школе», потому что осознал, что школьная пора не повторится… Я больше не смогу бродить по коридорам, в столовой купить коробку яблочного сока и сосиску в тесте, сидеть с Воронцовым там за одним столом и за одной партой в классе, общаться на уроках при помощи переписки на бумаге, играть в слова вместо того, чтобы фиксировать в тетради действительно важные моменты — а потом судорожно искать их в учебнике, иначе за контрольную будет «трояк»… Он был такой статный и красивый на выпускном, несмотря на то, что костюм не совсем подошел по размеру — потому что был не его. После церемонии вручения аттестатов Воронцова поздравляли и обнимали родители, невысокие, невзрачные, простенько одетые. Очень отзывчивые люди, судя по глазам, и чрезвычайно трудолюбивые — с такими-то мозолями на пальцах… Я смотрел на их семейную идиллию один: мои мать и отец вынуждены были улететь по бизнес-вопросу в Прагу, а я сказал им, что на выпускной не пойду. Я не хотел, чтобы они встречались с Пашей — я оберегал его как только мог… Я уже готовился направиться домой, как вдруг Воронцов за локоть подтащил меня к своей семье и представил как лучшего друга. Его матушка назвала меня «красивым мальчиком», а отец пожал мне руку: его ладонь была тоже большой, сухой и горячей; у моих родителей пальцы чаще холодные… Видеть счастливые улыбки всех Воронцовых мне было отчего-то тяжко. Я попытался отойти от этих солнечных людей, повлажневшие глаза выдали меня с потрохами, и раньше, чем я успел что-то понять, мать Паши обняла меня, как своего ребенка, погладила по голове и стала нежно нашептывать, что все обязательно будет хорошо, что мы с ее сыном поступим без проблем, куда захотим, и будем учиться как здесь, а раз ничего не меняется, нечего бояться и не из-за чего переживать. Вот только она не понимала, что плачу я не столько по утерянным школьным годам, сколько по времени, проведенному с Пашей…       Летом мы встречались редко, а осенью перестали совсем. Мы поступили в разные ВУЗы, погрузились в новую среду, круг общения расширился сам собой, и лишь когда меня окружила толпа из дружелюбных болтливых однокурсников, я понял, что весь последний год видел всего одного человека, лишь с ним говорил… Меня не особенно интересовали эти ребята, их истории и шутки: неосознанно я сравнивал их с Воронцовым, и по интересности они всегда проигрывали ему, хотя, казалось бы, скучный идеальный «комсомолец»!.. Честный, тактичный, справедливый, заботливый, противоречащий сам себе в столь многом…       Я знал, что Пашу мне никто не заменит, так что и не думал пытаться впихнуть кого-нибудь в свое сердце. Я был вежлив и улыбчив, если со мной заговаривал кто, но сам не начинал бесед без причины, ни к кому не подсаживался. Ночами, мучительными от одиночества, я мысленно возвращался на стройку: под спиной появлялся холодный бетон, и повернув голову набок, я впивался жаждущим внимания взором в теплые глаза Воронцова, лежащего рядом. Я тонул в его образе, пока не засыпал, сам того не замечая, а утром по-новой делал вид, что все у меня хорошо. Последнее стало для меня привычкой еще со старшей школы, события из которой без Паши я вообще не вспоминал.       Я думал, что так и закончу обучение в университете, по этим непростым рельсам кое-как доеду до конца, но еще одну иллюзию разрушил телефонный звонок. После долгой беседы, во время которой я искусно изображал воодушевление и отсутствие проблем, я убито упал задницей на подоконник мужского туалета, уронил руку с погасшим телефоном на колени и потерялся глазами в чистой голубоватой кафельной плитке.       Дверь открылась тихо, осторожно. Я не знал, кто вошел, но шаги этого человека были невероятно легки, едва приметны. Краем глаза я увидел, как колыхнулась длинная, до щиколоток, тонкая бежевая юбка.       — Это мужской туалет, — сказал я не слишком уверенно: увидев на экране мобильного, кто звонит, я одурел от радости и вполне мог забежать не в тот туалет.       — Мужской, женский, — устало вздохнул звенящий девичий голос, — все это условности, искусственные ограничения. В женском туалете очередь, а здесь свободно, так почему я должна терпеть?       В ее словах была неоспоримая логика, а в тоне — впечатляющая твердость. Я поднял глаза на бунтарку, и в светловолосой девушке узнал одногруппницу. Наверное, ее я запомнил первой из всех, кого видел в университетских стенах. Ее большие глаза были чутка навыкате, однако это не портило лицо, а добавляло выразительности, привлекательной своеобразности. Ровные, похожие на солому пряди по бокам худого треугольного лица, доставали до мочек; длинную шею, небольшую грудь, узкую талию и тонкие руки прикрывал толстый свитер с высоким воротником, на котором красовалась жирная красно-зеленая надпись «Merry Christmas!» и пьяный снеговик с бокалом в заменяющей ему руку ветке.       — Не рановато ли для такого свитера?.. Осень на дворе.       — Мне холодно. И это мой свитер, — здраво рассудила она, приближаясь к подоконнику. — Я сама имею право решать, что и когда носить. А разделение одежды по сезонам — еще одна условность.       — И что, — хмыкнул я и подвинулся, — наденешь зимой купальник?       — Ну да, — кивнула она, присела справа от меня и расправила цветастую юбку. — Если захочу. Приду в магазин, что стоит через дорогу от моего дома, в халате или пижаме, потому что мне так комфортно. Надену желтое на похороны, если усопший ассоциируется у меня именно с этим цветом. Переверну зонтик в дождь, чтобы потом окатить себя набравшейся в него водой — ради веселья и ярких эмоций. А знаешь почему?       — Потому что тебе так хочется? — предположил я, не отрываясь от ее широко распахнутых глаз. За время своего монолога она ни разу не моргнула — чуднó…       — Именно! — задорно поддакнула она и толкнула меня плечом в плечо. — А чего сейчас хочется тебе?       Чтобы незнакомая мне девушка, о которой упомянул Паша, испарилась, будто ее и не существовало…       — Разве тебе не нужно было в туалет? — спросил я вместо ответа на поставленный вопрос.       — Нужно было, но сейчас уже нет, — покачиваясь, вымолвила моя собеседница. — Существует несколько градаций желаний: «не хочется вообще», «желаемо», «хочется, но средне», «хочется по-настоящему». Мне вот в туалет хотелось средне, однако появилось другое желание, и оно вытеснило малую нужду.       По выражению моего лица она верно догадалась, что я не понял ее гениальной теории, и поспешила это исправить:       — «Не хочется вообще» — это, в принципе, понятно. «Желаемо» — это как, скажем, расслабляющий массаж: я не прочь его сейчас получить, но ничего для этого не собираюсь делать, никого не буду просить помассировать мне плечи. «Хочется, но средне» — это, например, когда тебе захотелось заказать доставку еды, но вдруг на кухне прорвало трубу — и вот ты уже больше желаешь решить эту проблему, чем есть пиццу, пока твой диван уплывает. А «хочется по-настоящему» — это то, что ты сделаешь несмотря ни на что, даже виси твоя жизнь на волоске.       Несколько десятков секунд я всерьез обдумывал услышанное, теребил в руках опечаливший меня телефон.       — А если меня сдерживают мораль и страх: не дают осуществить желаемое… То, о чем я думаю, все равно может быть моим настоящим желанием?       — Я думаю, нет, — пожала плечами студентка. — Настоящих желаний очень мало. Желание выжить невзирая ни на что одно из них: тогда ты будешь и по трупам карабкаться, лишь бы спасти свою жизнь…       — Не буду. Никогда не поставлю свою жизнь важнее чужой — то ведь тоже человек.       — Значит, ты не настолько сильно хочешь жить, верно?       Мы смотрели друг другу в глаза, и разговор точно бы продолжался, только уже без слов, совершенно на ином уровне.       — Настя, — безэмоционально процедила она, так и не моргнув.       — Влад…

***

      В моей голове все перемешалось окончательно и бесповоротно…       В отличие от Воронцова, привязавшаяся ко мне Настя не вызывала бурю эмоций в душе. Мне с ней было спокойно, интересно, не больно. Мы весело болтали, обедая во дворе или в столовой, ходили на выставки со странными, на мой взгляд, экспонатами, после чего обязательно посещали полюбившееся кафе: как-то мы договорились не переставать ходить в выбранное заведение, пока не попробуем все представленные в меню блюда, — и это было захватывающе! С неординарной Настей я получал столько впечатлений, сколько и представить себе не мог! Она окатила меня ледяной водой из зонта, громко смеясь на весь университетский дворик! Она принесла мне в термосе молочный суп из шоколадных конфет и вафель! Одну неделю мы разговаривали друг с другом только на вдохе, другую — не могли вне дома касаться себя, так что одевали друг друга, умывали и даже кормили, умирая от хохота! Однажды она принесла мне несколько пар своих стираных носков и уговорила меня сделать для нее то же: целый месяц я напяливал на одну ногу привычный носок, а на другую — ее, и если мы надевали чужие носки на разные ноги, то должны были при обнаружении этого «совпадения наоборот» обняться и по очереди оторвать друг друга от пола.       Настя была невообразимой, непредсказуемой, как Алиса из Страны Чудес! Мы легко обнимались, словно знакомые с детства люди, держались за руки, грея их в одном кармане, делились мыслями и секретами (я рассказывал ей всякое по мелочи, но и не думал говорить о старшей школе и Паше). Мне с ней было хорошо и уютно, как под родным пледом. Я видел образовавшиеся среди наших одногруппников парочки: парни держали своих девушек за руки, обнимали за плечи, проводили все время вместе, ворковали часами — мы с Настей делали то же. Выходит, вот они, традиционные отношения?.. Постепенно я пришел к мысли, что так все и должно быть — естественно, без лишних эмоций. У меня не подгибались колени от касающегося моей шеи дыхания Насти, как было с Воронцовым, — но у всех этих влюбленных однокурсников вроде бы тоже ничего такого нет! Они не краснеют, глядя своей половинке в глаза, не млеют от случайных прикосновений, не следят томящимся взором… Я всегда смотрел через окно лестничной клетки, как проводивший меня до дома Паша двигается обратно, в сторону улицы… Так, может, то, что у нас с Настей, и есть любовь, а с Воронцовым была крепкая дружба?.. Броманс — и не более?..       На втором курсе я пришел к Паше на встречу в небольшой парк возле нашей школы. Я обмолвился как бы невзначай, что у меня теперь тоже есть девушка, — и опешивший «комсомолец» глядел на меня со скамьи, не мигая.       — В смысле?.. — поморщившись, решил уточнить он.       — В коромысле.       — Как у тебя… Ты же… — Он поднялся со скамейки, заговорщицки озираясь, придвинулся к самому уху, и меня тотчас повело от аромата его одеколона. — …гей…       — Ну и что это меняет? — ответил я бессмыслицей. — Если встает на парней, не могу завести себе девушку? Ты же завел.       Он стрельнул в меня глазами, угрожающе шагнул вперед, практически вплотную.       — Что это еще значит?..       Растерянный, я присмотрелся к его лицу и понял, что перепутал злость со страхом… Откуда он там?..       — Я не имел в виду, что… ты такой же, как и я… всего лишь мысль неверно сформулировал…       Его брови опустились, на лице разлилась откровенная досада, будто я ранил его в самое сердце, чуть не раструбил на весь мир самый страшный и постыдный секрет, даже того не заметив. Вероятно, в этом плане я пошел в своих родителей…

***

      Со временем я поймал себя на мысли, что, наверное, смогу жить так же, как и все. По крайней мере, Настя отлично для этого подходила. Да, она была во многом странноватой, но как я принимал экстравагантность ее поведения и мыслей, так и она принимала меня настоящего, пусть и не зная самое важное обо мне… Определяющим фактором, получится ли у меня вернуться на «правильную тропу», был секс, и к этому этапу я шел долго, благо Настя никогда меня не торопила. В конечном счете мы все-таки оказались вместе на моей кровати. Я целовал Настю в губы без лишнего энтузиазма, мне вообще было страшновато спускаться взглядом — я раздел ее очень спешно, точно стараясь как можно скорее это закончить; мои губы не удалялись от ее рта, шеи и плеч, зато ладони ласкали Настю везде, куда только могли дотянуться. Она была красива, а ее срывающийся от удовольствия голос — мелодичен, но я не чувствовал абсолютно ничего — и жутко этого испугался. Если я не сумею переспать с женщиной, значит, нормальность для меня невозможна… Для меня оставался последний шанс на традиционное счастье!..       Выпрямив руки, я отстранился от Настиной шеи, и девушка удивленно взглянула на меня.       — Хочешь заняться сексом в зимних перчатках? — выпалил я.       Она задумалась всего на секунду — и вмиг расцвела:       — Да, давай! Такого еще не было!       Я достал из тумбочки и протянул ей синие шерстяные перчатки с узором из снежинок… Было что-то неправильное в том, что их теперь надевал другой человек, но стоило шерсти коснуться моей нагой спины, как все тревоги испарились. С закрытыми глазами я таял от невидимых рисунков, что выводили перчатки на всем моем теле, я вспоминал запах одеколона Воронцова, который ощутил в ту нашу встречу, и то, как близко он подошел ко мне, ошпарил дыханием ухо…       Я не смотрел, когда вставлял член: если бы взглянул, (без шуток) испугался бы, и вряд ли одних только перчаток хватило б, чтобы заставить возбуждение вернуться. Было обжигающе горячо, влажно, тесно!.. Мои бедра двигались сами, а мозг не знал, что представлять: это не было похоже на минет и было далеко от того, как я представлял себе тогда анальный секс. Я старался не зацикливаться на том, что именно со мной происходит, думал только о Паше: его лице, голосе, теле, сбивчивом дыхании после пробежки — все это вкупе стиснуло мое сознание, я не слышал стонов Насти, не мог сфокусироваться ни на чем, помимо Воронцова, такого нежного, ободряющего, смущающегося… Я кончил в Настю — и даже после этого не подумал о том, что не надел презерватив.       Мой первый, в чем-то спонтанный полноценный секс был полон ошибок. И, разумеется, через энное количество времени мы с Настей в полнейшем недоумении обнаружили, что больше отдыхаем вместе не одни. Она-то могла бы и раньше догадаться! Ее же тело!.. По всем законам логики я должен был бы испугаться, разочароваться, разозлиться на стечение обстоятельств и прошлого себя, но вместо этого влюбился в несформировавшегося ребенка, едва услышав о нем! Потому что эта маленькая жизнь стала воплощением моих мыслей о Паше, которого я, чего уж ныне отрицать, со старшей школы любил…       К моему счастью, Настя не была против ребенка. Она считала аборт еще одной общественной условностью, не горела желанием рожать, но пожала плечами:       — Раз уж в холодильнике появилась колбаса, почему бы ее не съесть? — выдала она в своем репертуаре.       Через вполне предсказуемое количество месяцев мы с Настей стали родителями в незарегистрированном браке, о чем не торопились рассказывать всем вокруг. Мои мать и отец не поняли бы отсутствие документального подтверждения существования нашей семейной ячейки, а со своими родителями Настя, похоже, совсем не ладила — иначе не уехала бы за тридевять земель под прикрытием учебы, чтобы не писать, не звонить и не ездить к ним после сессий.       Мои родители подарили нам на рождение ребенка квартиру; Настя сидела дома в декретном отпуске, а я продолжал обучение, боясь пустить свою жизнь под откос — без образования, с ребенком?.. На мои плечи легла большая ответственность в виде маленького Антона, звонко смеющегося! — и плачущего как пожарная сирена… Полагаться всегда на богатство отца я не планировал, да и никогда не знаешь, в какой темный лесок свернет твоя дорожка: и миллионы можно потерять в одночасье.       Мои ежедневные отсутствия дома означали, что забота о новорожденном полностью легла на Настю. И она справлялась! Я привык к ее извечным абсурдностям и за ними не слышал тревожные звоночки во время беременности и в послеродовой период. Оглядываясь назад, я виню себя за то, что пропускал все мимо ушей… Как-то она сказала, поглаживая живот: «Надо же, во мне ребенок — и он пожирает меня изнутри…» Я не знал, как давно ее забавные правила ради чувства новизны и смены обстановки превратились в навязчивые мысли: к примеру, если она решила, что сегодня день буквы «С» и все произносимые слова должны начинаться на нее, нарушать эту игру было нельзя, иначе у Насти могла случиться истерика. Я списывал подобное поведение на проявление усталости, желание вернуться на первый курс универа, когда наши жизни были легки и полны таких вот маленьких приключений. Только потом врачи мне объяснили, что это прогрессировала болезнь…       До рокового дня я пытался давать Насте отдохнуть от материнских обязанностей — уносил на выходные Антона из дома. В один день мы могли приехать в гости к новоиспеченным бабушке и дедушке, а в другой — встретиться в парке с Пашей…       …Заразившись от Насти нестройностью мышления и тягой к шокированию, я девять месяцев ходил в рот воды набравши, чтобы в очередную «рядовую» встречу с Воронцовым огорошить его как следует! Да, я все еще был зол на него за девушку, с которой он, как выяснилось, расстался через месяц-другой…       Вокруг пели птицы, скакали по красочной слякоти, расцвеченной опавшими листьями всевозможных расцветок и форм. Я беззвучно катил коляску с мурлыкающим под нос Антоном, специально надел куртку с капюшоном, в которой Воронцов меня еще не видел, — и действительно, он и с расстояния в метр меня не признал! Все сидел на сырой облезлой скамейке, уставившись на статью в газете, самозабвенно почесывал щеки…       — Ну привет, — довольно крякнул я и присел рядом с ним.       Коляску я намеренно развернул к Паше, и — готов поклясться! — когда взгляды двух моих особенных мальчиков встретились, в таких разных глазах отобразилось одно удивление на двоих! Конечно, Антон тогда еще ничегошеньки не мог различать, однако настолько большое черное пятно его поразило, ведь мы с Настей светловолосые и черных вещей у нас дома практически нет.       Паша выдавил улыбку, двигаясь немного не в том направлении; он ожидал какой-то подлянки: чем ближе подходил срок Насти, тем более хитрой становилась моя ухмылка. Наконец, определившись с тем, что происходит и как к этому относиться, Воронцов сфокусировался на гаденько ликующем мне.       — Забавный карапуз. И чем-то на тебя похож. Двоюродный братишка, племянник или вроде того?       — Вроде того, — кивнул я, пристально глядя Паше в глаза: я не должен был пропустить ни одной его ошеломленной мины! — Мой сын.       — Чего? — раскатисто, но тихо рассмеялся он.       — Того. Мой сын. Антон. Настя вычитала, что с древнегреческого корень этого имени означает «цветок». Ей показалось забавным назвать представителя фауны словом, близким к флоре. Ну а мне просто имя понравилось. Красивое, простое. Ан-тон, — напел я, будто поблизости заиграл китайский колокольчик.       — Не смешно… — С лица Воронцова сошла краска, пальцы выпустили газету, и она упала на мокрый песок.       — Я не шучу, — уже серьезнее произнес я. Хотелось быть осторожным в словах, словно Паша мог поехать рассудком от такого известия. Я положил руку на спинку скамейки, повернулся к Паше всем корпусом. — Антон взаправду мой сын. Я не говорил тебе, потому что… планировал устроить сюрприз…       Как же по-детски теперь это звучит — когда сорвалось с уст, а не крутится на повторе в моей голове…       — Спасибо, — пустым голосом ответил Паша, не спуская глаз с засыпающего малыша, — вот уж точно… сюрприз…       Он смотрел на Антона с болью, которую я интерпретировал по вине своей любви к Воронцову неправильно: не мог же он чувствовать ко мне что-то?.. Почему я уверен, что выглядел бы точно так же, узнай я о существовании ребенка Паши?.. Медленно я подкатил коляску к Воронцову вплотную, и переднее колесико мягко уткнулось в его ботинок. Антон уже погрузился в сон, что было вовсе не удивительно: он больше спит, чем бодрствует.       — Посмотри, — вымолвил я, укладывая голову на каркас коляски, чтобы мое лицо оказалось как можно ближе к спящей мордашке Антона. — Это мой сын, ты понимаешь?.. Маленькая часть меня… Еще один обалдуй, которому ты не должен позволить наделать ошибок.       Паша туманно улыбнулся, плавно протянул руку и вложил мизинец в миниатюрную синюю варежку Антона. Сквозь сон малыш сжал его палец, и я не сдержал беззвучного смеха.       — Вот видишь, — все-таки решил поделиться я невероятно гадкой остротой, — ему необходимо положительное влияние «надежды комсомола»: ему еще и года нет, а уже вон как крепко хватается за продолговатые предметы!       — Господи, Влад! — Он осуждающе всплеснул свободной рукой, но на губах Воронцова играла такая же глупая улыбка, что и у меня. — Как ты можешь такое говорить в отношении ребенка?!       — Но это же просто шутка! Какова вероятность того, что он вырастет геем?       — Возможно, большая, кто знает. Чудо, что ты вообще смог кому-то передать свои гены…       Его голос затухал, как и мысли, а все внимание было приковано к мило сопящему карапузу в коляске — с той секунды навсегда…

***

      Два чудовищных события скооперировались, грянули над моей головой в один и тот же день, чтобы прикончить…       Я помню, в тот вечер была гроза. Под ливнем я промок до нитки, кошмарно сильно ныли руки, возможно, от холода — никогда такого раньше не было и никогда не будет впредь. Мне тяжело дышалось, сперло грудь, так что в квартиру я влетел с одышкой. Зонт пришлось выбросить по пути: внезапно налетел ветрище и вывернул его наизнанку, а спицы сломал. Природа будто поторапливала меня, прогоняла с улицы, не позволила зайти в магазин, иначе в пакетах с покупками я принес бы литры дождевой воды.       Я скинул обувь на коврике, забрызгав грязью обои, повесил куртку на вешалку. В носках я сделал парочку шагов по коридору, свернул налево в ванную, чтобы вымыть после улицы руки — о чистоте которых и так позаботился дождь! Дверь была приоткрыта, я толкнул ее предплечьем — и на секунду окаменел, не поверив собственным глазам…       Настя стояла перед наполненной ванной на коленях в мокром сарафане, опустив руки в воду по самые плечи. Я не хотел верить в то, что она делает там, на дне, не видел ничего из-за бортика ванны под таким углом! — но сразу же, как переступил порог, я все понял…       Пулей я подлетел к ванне, грубо оттолкнул Настю, и она упала на кафель, ударилась, вскрикнула. Мне было плевать! Я вытащил из воды тельце Антона. Малыш все еще был теплым, выглядел абсолютно здоровым! — но не дышал… Положив его спинкой на пол, я накрыл его нос и рот своими губами, легонько два раза выдохнул — его грудь медленно поднялась, но сам он по-прежнему не дышал!..       — Звони в скорую! — выкрикнул я, принимаясь надавливать тремя пальцами младенцу на грудину и считать до тридцати.       Настя скулила, отползая к стене, она что-то лепетала про градацию желаний, о том, что не делать аборт ей хотелось средне, но не растить ребенка — ее настоящее желание. А я все считал и считал, массируя крохотное сердечко, без биения которого мне больше не жить…       …двадцать восемь, двадцать девять, тридцать! Снова два легких выдоха… Умоляю, живи!.. Вот мое настоящее желание, вот за кого я готов карабкаться по трупам!..       — Немедленно вызови скорую — или я тебя убью! — остервенело рыкнул я назад, отсчитывая мысленно вторую тридцатку. Настя судорожно сглотнула, наконец-то закрыла рот и бочком двинулась в сторону кухни, к настенному телефону.

***

      Заливаясь слезами, я обнимал врача, принесшего благую весть: с Антоном все будет хорошо, он дышит самостоятельно, мозг не пострадал, и через день — чтоб точно убедиться — его можно будет забрать домой. В квартиру, где теперь будем жить только мы вдвоем… В квартиру, где его чуть не утопила родная мать?..       Мои родители приехали сразу, как только узнали о произошедшем. Мама впервые на моих глазах рыдала, а папа, тоже с мокрым покрасневшим лицом, утешал и ее, и меня. Я хотел провести со своей семьей — родителями и как ни в чем не бывало спящим Антоном — всю ночь, однако в кармане брюк зазвонил телефон. Незнакомая девушка мягким, но скучающим тоном передала известие, от которого мое сердце во второй раз за сегодня приблизилось к инфаркту. Все объяснив родителям, кои сразу же ответили: «Иди! Мы будем здесь! С Антоном ничего не случится!», я помчался на верхний этаж, где схватил под руку первого попавшегося врача и закидал его вопросами о пациенте из названной мне по телефону палаты. Он знал, о ком идет речь, и рассказал мне в чем-то успокаивающие, а в чем-то и угнетающие подробности.       Истерзанный, выжатый как лимон, я попрощался с доктором и открыл дверь в настолько тесную палату, что ее вполне можно было бы принять за кладовую, если бы не больничная койка. Из единственного оконца, занавешенного горизонтальными жалюзи, ночное свечение падало полосками на наполовину укрытого простыней больного. Обе его руки были плотно перебинтованы в предплечьях и лежали вдоль тела. Их черты казались неправильными, нарисованными не шибко реалистично. Я притворил за собой дверь, на цыпочках подошел к койке и окну, боясь разбудить нежданного «постояльца» больницы…       — Не обязательно было… приходить так сразу, — разлепил Воронцов сухие губы, попытался улыбнуться мне, но от такой гримасы стало лишь тоскливей на душе. — Мог днем зайти, в свободную минуту…       Я остановился у изголовья кровати, прижал дрожащую ладонь к щеке Паши, и он, словно кот, потерся о нее с блаженным умиротворением.       — Долго еще, если верить врачам, я не смогу ощутить прикосновения собственных рук… Завтра наложат гипс…       — Нет, не завтра, — перебил его я и дернул за прядь над ухом. Паша ойкнул, нахмурился, сделав вывод, что я уже успел обо всем пообщаться с врачом. — Завтра тебе сделают операцию…       — Не сделают.       — Почему ты отказываешься?!       — Это мое дело…       — Без этой операции неизвестно, как именно срастутся твои кости! Операция — это гарантия того, что все будет в порядке!..       — Влад, не заставляй меня говорить о том, о чем я не имею ни малейшего желания распространяться!       — Ну же! Что может быть важнее собственного здоровья?!       — У меня нет денег на операцию, ясно?! — воскликнул он, дернулся и следом застонал от боли в потревоженных руках. — Кости срастутся и так! Просто это займет больше времени — плевать! У меня времени вагон!..       — Я заплачу за операцию…       — Мне не нужны подачки! — вновь двинулся он, и руки наказали его вместо меня. — Вот срастутся как срастутся, я пойду работать и накоплю, сколько будет нужно…       — И что медики, по-твоему, делать будут в таком случае?! Кости опять тебе ломать, чтобы собрать как полагается?! Если ты сейчас откажешься от операции, тебе никогда после не смогут ее провести, значит, полностью исправить все последствия аварии не удастся!       Воронцов прикусил язык, демонстративно отвернул голову к противоположной стенке — не мог же он уйти из палаты, громко хлопнув дверью!.. Я пододвинул к койке стул, разбито опустился на сиденье и уткнулся лбом в пылающее плечо Воронцова.       — Ты же знаешь, это не подачка… Не с моей стороны…       — Я никогда не смогу вернуть тебе такие деньги…       — Да кому эти деньги вообще нужны?! Помимо тебя сейчас, разумеется… Я не дарю тебе подобную сумму и не даю деньги в долг — я вкладываю их, инвестирую в собственность… в недвижимость в данном случае.       — А тебе все хиханьки да хаханьки, — хмыкнул Паша и как бы совершенно случайно прижался щекой к моей макушке. Его голос, его дыхание, его запах и жар, исходящий от кожи… Я вцепился одной рукой в его плечо, другой — в край простыни, и впервые открыто при Паше мое тело сотрясали немые рыдания… Он перепуганно вздрогнул. — Чт… Господи, что случилось-то?.. Ты же видишь, в общем плане со мной все в порядке!..       — Настя в психушке… — невнятно пробормотал я, целуя Пашино плечо.       — Что?..       — Настя в психушке! — в крике повторил я, оторвав голову от его тела, и закрыл запястьями глаза. — Она… пыталась утопить Антона… Он в порядке!.. — тут же добавил я, но Паша не успокоился, а его глаза не перестали вылезать из орбит. — Завтра я должен буду поехать туда, пообщаться с психиатром, который будет ее вести… Она не скоро сможет выйти: она очень серьезно больна… А я даже не замечал, господи, какой идиот…       — Да откуда тебе-то было знать? Ты что, психиатр? Она всегда была долбанутая, судя по твоим прошлым рассказам, но ни для кого не представляла опасности. Никто бы не подумал, что она на такое способна… Не кори себя…       Паша молчал какое-то время, наблюдая за тем, как я успокаиваюсь, дыхание приходит в норму, а слезы пересыхают.       — Он точно в порядке?.. — недоверчиво спросил Воронцов. — Если ты пытаешься меня щадить, оберегаешь от беспокойств, то в гробу я видел такую заботу…       — Антон в порядке, Паш. Врачи подтвердили. Я делал ему искусственное дыхание, пока не приехала скорая, — и именно это позволило трагедии пройти стороной. Стал бы я сидеть тут с тобой, если бы мой сын был серьезно болен или, не дай Бог, мертв… что за самомнение у тебя…       Воронцов печально улыбнулся, но в глазах его мерцало облегчение. Надо же, он так искренне и сильно полюбил Антона, хотя не связан с ним кровно…       — Иди, — кивком указал он на дверь, — сыну ты сейчас нужнее.       — «Иди» мне сказали и мои родители, направив в палату к другу, который водить не умеет. Высовывал руки в окно, что ли?       — Подушке безопасности скажи «спасибо»… Черт возьми, я угробил отцовский ВАЗ: это авто ему было как второй сын…       — Если твой отец — не Адам, он будет счастлив, что один его сын не убил другого… Пообещай мне, что никогда больше не сядешь за руль и никогда, хоть миллион рублей заработав, не купишь машину, — взмолился я, облокотившись на постель возле Пашиной головы. — Это плохой знак: как много водителей ломают себе обе руки подушкой, мать ее, безопасности?       — Обещаю… — Он смотрел в мои глаза, прямо как в последнем классе на заброшенной стройке. Нас окружали те же ночь и тишина, а я по-прежнему не мог оторвать от Паши взгляда… — Было так больно и страшно… — внезапно поделился он. — Я думал, что умру… Переживал о стольких вещах сразу: о том, что машину отцовскую разбил, что больше не увижу родителей, не поговорю с тобой, не покатаю по парку в коляске Антона… Я так хочу увидеть, каким он вырастет… — признался Паша со слезами на глазах, и я, тронутый до глубины души, придвинулся к его лицу, погладил по щеке. — Я знаю, это глупо!.. но уже нафантазировал воз и маленькую тележку: как вожу его в школу, как учу плавать, как рассказываю про пестики и тычинки, — рассмеялся Паша — и я с ним за компанию. — Хотя, конечно, это твоя прерогатива… и я к вашей семье вообще не имею никакого отн…       Он не успел договорить эту несусветную глупость — потому что я наконец-то его поцеловал… Нежно зажав его нижнюю губу своими губами, я ожидал приближения бури, но гнева и обвинений в предательстве не последовало: Паша разомкнул губы, робко лизнул мои, и я, навалившись локтями на койку, впустил его язык в свой рот. Мы целовались голодно и страстно, как если бы вложили все упущенные возможности в один этот первый поцелуй, желанный столько лет, похожий на мечту…       — Это же не потому, что ты купил меня деньгами на операцию?.. — приглушенно осведомился Воронцов, когда мы нехотя остановили поцелуй, щадя губы друг друга.       — Это потому, что я люблю тебя… еще со школы…       С потухшим взглядом я перебирал его волосы. И на что я рассчитывал?.. Идиот каких поискать — я не умею ценить то, что имею. Еще вчера я бы и подумать не мог, что заслужу такую награду, а сегодня вешаю нос без взаимности…       — Так значит, у меня утром операция?.. — как-то странно спросил Паша, тараня взором дверь. — И… понятно дело, мы надеемся на лучший исход, но… если вдруг что… непредвиденное… тогда это — последняя возможность, да?..       — Последняя возможность для чего?.. — растерялся я, поймав жалобный взгляд Воронцова.       — Что-нибудь сказать… что-нибудь сделать…       — Например?.. — В ответ он приподнял брови, качнул головой, мол, кто знает… — Даже не думай, — разъяренно шикнул на него я. — Вот операция пройдет, тогда и будешь строить мне подобные мины! Все эти годы околачивался неподалеку с гордо поднятым носом — а теперь делаешь такие глаза, озвучиваешь такие намеки?.. Но не сегодня! Не потому, что с тобой что-то может случиться! Наш первый поцелуй и так уже будет ассоциироваться вечно с днем, когда чуть не умер Антон!..       — Нет, — добродушно мотнул Воронцов головой, — это день, когда ты спас своего сына…       Я смотрел на его обворожительную улыбку, его голос все еще звучал в моей голове, и выдержка таяла, а нужда в человеческом тепле, ласке, участии возрастала до небес…       — Кроссовки, которые я подарил тебе на Новый Год в последнем классе, — припомнил я, определившись с типом мести. — Они стоили просто неприлично огромную кучу денег — и никакой скидки!..       Из горла посмурневшего Паши послышался раздраженный хрип.       — Злись! Злись, мой хороший! — пропел я ему на ухо, бережно передвинув Пашины руки самую малость, чтобы было место для моих коленей.       Я забрался на больничную койку, уселся поверх бедер Воронцова, прикрытых простыней, и стянул с себя джемпер. Паша отводил мутный взгляд, будто за зрительное лобызание моего обнаженного стана его могли ударить по переломанным рукам. Приглядевшись, я различил длинный след, перечеркивающий его грудь, — подпись ремня безопасности. Я исцеловал Пашин торс, вылизал шею, прикусил мочку уха, удовлетворившись его спертым вздохом.       — Как жаль, что ты из-за травм не сможешь меня приласкать, — томно прошептал я, намеренно касаясь уха Воронцова губами. — Все эти годы я так яро мечтал о том, чтобы ты пальцами обеих рук грубо растягивал мою дырку…       — Господи, Влад!.. — полыхнул румянцем «комсомолец», который я с легкостью смог приметить даже в царящих потемках.       — Только не говори, что тебя это не заводит — я давно заметил: ты из тех, кто любят ушами…       Спешно избавившись от своих штанов, в белье я забрался под простыню и загнул ее, дабы прикрывала меня только ниже плеч. Я хотел, чтобы идеальный, во всем правильный Павел Воронцов видел, как я облизываю его член, дразню головку и уздечку, беру в рот наполовину, до губ обхаживая тесно сжатыми пальцами. О чем я буду больше жалеть, если во время операции Паши что-то взаправду пойдет не так?..       О том, что не был ни разу по-настоящему близок с тем, кого люблю…       Мои трусы упали на стул, к брюкам и джемперу. Я выпустил изо рта член Воронцова, блестящий от слюны, плюнул на пальцы, чтобы хоть немного подготовить себя к тому, на что решился минуту назад.       — Ну и? — неопределенно спросил я, склонившись над смущенно-озлобленным лицом Паши, одновременно с этим входя в себя влажными пальцами и постепенно раздвигая их внутри. — Пелена моей чистоты и непорочности спала с твоих глаз? Наверное, теперь, увидев меня с членом за щекой, считаешь отталкивающе-развратным?..       — Заткнись и поцелуй меня!       — Я только что отсасывал тебе…       — Плевать…       Он был первым и единственным, кого я целовал после минета; кто видел меня чистым и прекрасным, что бы я ни делал; кто поддерживал меня одним своим существованием…       Пусть думает, что мне не впервой вставлять в себя член, опускаться на него сквозь давящую боль в сфинктере и внутри, чтобы он вошел как можно глубже… Ведь если бы Воронцов узнал, что раньше я никому не позволял заходить так далеко, то никогда бы не разрешил мне стать его в полном смысле этого слова. Под моими движениями качалась и поскрипывала койка, но слышал я только хриплые стоны Паши — если б не они, я бы истязал себя, опершись предплечьями на его грудь, чтобы доставать языком до губ Воронцова, горячих и нежных. Меж собственных стонов я рассыпал пошлые фразы, заслышав которые Паша рычал. К концу нашей феерии на моих губах сияла улыбка, а в заднице подрагивал член стонущего с закрытыми глазами Паши:       — Я… Я… тебя…       — Закрой рот и помалкивай! Скажешь это вечером, проснувшись от наркоза!       — Да если… не будет этого вечера для меня!..       — Куда он денется! У тебя вся жизнь впереди, в течение которой ты будешь отдавать мне долг — натурой. Один секс с тобой я оцениваю в… сто рублей с копейками.       — Человек на такое не способен… — вымотанно просмеялся Паша, а я все никак не мог прекратить массировать его раскаленную грудь. Шутки шутками, но я боюсь его потерять. Этот день не должен стать последним, когда я обнял его, такого горячего — живого…       — Антон еще какое-то время побудет в больнице, так что когда придешь в себя после операции, так уж и быть, положу его к тебе на кровать — полежишь с ним рядом как роженица.       Паша широко улыбнулся, сонно опустил веки.       — Тогда я просто обязан пережить все на свете…