Совсем не мечта!

      Тем странным утром я видел сон, украденный, похоже, у Антона; пропускающий сквозь невидимые поры реальность и происходящее со мной. Лежа на дне наполненной ванны, я за прозрачной спокойной водной толщей видел далекий потолок, кусочек бежевой стены, прогретой солнцем. Почти незаметно борт ванны рос — я опускался вместе с ее дном в сплошную неизвестность. Вода понемногу мутнела, вокруг возвышались длинные тонкие листья речных водорослей. Стебли опутывали кисти, но ничуть не тормозили падение…       Повернувшись на правый бок, я сквозь студень сновидения постарался засунуть руку под прохладную сторону подушки, но не почувствовал пальцами, сжатыми в кулак, ничего, кроме искусственной кожи. Диссонанс между ожидаемым и ощущаемым разогнал сонное плотное облако, и я, нахмурившись, открыл глаза.       К превеликому удивлению, на мои руки было напялено подобие черных боксерских перчаток. На запястьях вкруговую были застегнуты ремни, пряжки которых вдобавок фиксировались легкими стальными навесными замками. Внутри каждая кисть находилась как в мешке, и высвободиться самостоятельно не представлялось возможным. Скорее я приподнялся на локтях, окинул себя встревоженным взглядом: хвала Небесам, никакой иной неизвестной мне экипировки не прибавилось. Вообще-то, одежды стало даже меньше, ведь исчезла футболка, в которой я ложился спать, и верны своему господину остались только черные боксеры, не бросившие меня… в беде? Ну и гипс, конечно же, куда я без него! Лучше б он чудесным образом испарился…       — Антон! — по-отцовски грозно выкрикнул я, переворачиваясь на спину и садясь на голой простыне. Запоздало я подметил, что и одеяло куда-то запропастилось: Мойдодыр, что ли, в гости заглянул…       Дверь в спальню открылась, и с самодовольной улыбкой, не предвещающей мне ничего хорошего, Антон вальяжно вошел в комнату, крутя что-то небольшое красное в руках.       — С добрым утром, — задумчиво протянул он.       — А оно таковое для меня? — озадачился я, показав ему руки. — Опять твоя таинственная сумка, да?       — Ага.       — Мне не нравится, — влет вынес я вердикт и протянул руки вперед. — Снимай. Это глупо, неудобно — и мне в них жарко.       — Какой брюзга. — Антон уселся на свою половину кровати, и я смог разглядеть предмет в его пальцах…       — Зачем тебе ошейник?.. — с откровенной опаской покосился я на него. Всколыхнулось неукротимое желание экстренно покинуть помещение, однако гипс, к сожалению, позволил лишь трусливо отползти к подушке, свезя под собой простыню. Антон ничего не ответил — не так уж и загадочно улыбнулся, и по всему моему телу гурьбой побежали мурашки… — Нет, мы… не будем в такое играть… Я далеко не эксперт в подобной всячине, но разве ты не должен обсуждать со мной все это прежде, чем вытаскивать из треклятой сумки черти что? Помнится, в одном фильме со столь же извращенным уклоном был контракт — мне нравятся контракты! — сторонясь, разглагольствовал я. В спину вдавились деревянные планки кровати — бежать больше некуда… — Особенно мне нравится возможность отказываться от любых твоих предложений…       — В этом же фильме, — фальшиво озадачился Антон, — были упомянуты фистинг и анальные пробки?.. Думаешь, меня удержит какая-то бумажка? — Его тон набирался стали, взгляд покрывался не льдом — чистейшим стеклом, холод которого томил мою пылающую от тревоги кожу.       — Намек ясен: забыли про контракт…       — Так уж и быть, забыли про фистинг.       — Очень смешно, — сперто отозвался я, грубо потирая друг о друга перчатки в тщетных попытках их снять. — Тебе бы понравилось, проснись ты на моем месте?..       — Да, — неожиданно ответил Антон, и я, подняв брови, уронил плененные руки на бедра. — Так что если вдруг у тебя разыграется фантазия — вперед! В любое время! Даже если я сплю. Особенно если я сплю, — ухмыльнулся он и подсел ближе. Словно искусный гипнотезер, он неотрывно смотрел мне в глаза, в то время как руки его вместе с ошейником норовили незаметно добраться до моей шеи. Я для него собака, что ли?! Я отклонился назад, и Антон взглянул на меня исподлобья: — Я сказал, что мы забыли про фистинг, но не упомянул в том же ключе анальную пробку — так что не раздражай меня с утра пораньше и позволь надеть…       — Черта с два я дам тебе карт-бланш! — Очередная попытка Антона затянуть на моей шее удавку не увенчалась успехом, но, уклонившись, я громко треснулся затылком о стенку, аж комната перед глазами качнулась. — Угрозами меня не напугаешь, анальной пробкой не заткнешь.       — Смотря с какой стороны, — весело пожал он плечами.       …Я допустил ошибку. На порядок страшнее, чем отсутствие бдительности. Я рассмеялся — и этого короткого смешка Антону хватило в качестве позволения на все, ведь если я не сержусь на него в полную силу, он прощен за происходящее и будет прощен, что бы со мной ни сотворил. Вмиг Антон уселся поверх моих бедер, приник к шее, будто в цепких объятиях, на самом деле ловко застегивая ошейник с ромбовидным адресником. Искусственная кожа грубее, чем следовало, сдавила шею, и я выдал хрипящий кашель, однако мой мучитель не сжалился:       — Меньше болтай — будет легче дышать, — посоветовал он вполголоса. Дыхание, как и губы Антона, обласкали ухо и шею; из-за тугого ошейника мой стон посередине треснул. Настойчивые ладони мягко прошлись по плечам к тотчас напрягшейся груди, содрогающейся от неистового биения сердца. — Смотри на это… как на лечение… — шептал он, прерываясь на поцелуи, заражающие меня жаркой слабостью: млели губы, подбородок, шея, туманом заполнялась голова. — В прошлый раз сработало ведь… И в этот я избавлю тебя… от кошмаров… как твой личный… распорядитель снов…       — А можно мне нормального Оле Лукойе — вместо извращенного садиста-блондинчика?.. — сбегая от неловкости, ляпнул я.       Ласки оборвались резко даже для меня. Выпрямив руки, упирающиеся в мои плечи, Антон сурово заглянул мне в глаза, словно я стряхнул крошки со стола ему на тарелку.       — Что ты сейчас сказал? — бездушно отчеканил он.       — Ни-ничего…       — Я предупреждал тебя по поводу «блондинчика»?       — Не-е-ет, — неубедительно соврал я, отведя взгляд в сторону, на полотно дырявой памяти. Черт, а ведь что-то такое точно было, пусть и чрезвычайно давно…       Пока я расширенными глазами таращился в никуда, Антон слез с меня, бойко схватился за гипс, и под давлением его стирающей меня в песок воли мне пришлось перевернуться на живот — подстроиться под загипсованную ногу, переброшенную Антоном налево! Кровать ухнула, я уткнулся мордой в подушку и приподняться толком не мог, так как спекшиеся в «мешках» руки не слушались: вовсю отказывались восстанавливать равновесие, пока под ними — пружинистый матрас.       — Антон, какого чер…! — начал было я, но осек меня громкий хлопок — и только потом разливающаяся по правой ягодице боль. Щеки вспыхнули, словно во рту включилась лампочка; предплечьями я стиснул подушку, приподнялся на локтях, но обернуться не смог — не хватило смелости. — Ты… ты что, меня шлепнул сейчас?.. — проглотил я слишком стыдное слово.       — Я угроз на ветер не бросаю, — проговорил Антон, сжав мою шею сзади вместе с ошейником, будто ставшим еще туже после испытанного мной секундного унижения… Выдыхаемый Антоном воздух колыхал волосы у меня на затылке, распространял дрожь вниз по спине… — Я предупредил тебя тогда, что это слово терпеть не могу; что выпорю, если посмеешь так меня назвать. — Второй шлепок был ощутимее и громче — я подавился выдохом-вскриком! Ошейник потянул меня назад, и я выгнулся, насколько позволял позвоночник. — Как удачно, что ты брякнул это именно сейчас, — посмаковал Антон, медленно поглаживая горящую ягодицу. — Или, быть может, щеночек истосковался по моему вниманию? Захотелось получить сладкого наказания?       Да что же это за порнография такая?! Его пальцы отпустили ошейник, и я с хрипом упал мордой в подушку. В плену искусственной кожи мои ногти вонзились в ладони — не до ран, но до следов и боли. Не будь в моей голове в тот момент кромешной ночи, в коей нашарить слова невозможно, я бы все равно не смог ничего ответить Антону: задыхался от ошейника и шума крови в ушах. Мучительно неторопливо ткань боксеров опустилась на бедра, и последовавший за этим удар совпал с громом загнанного сердца! Рука Антона не отрывалась от порозовевшей кожи, путешествовала по ней кругами, время от времени перебираясь на вторую ягодицу, как бы случайно слегка раздвигая, чтобы прохладный комнатный воздух заставил сфинктер сжаться… Приспущенное белье скрывало от глаз Антона встающий член, прижатый к простыне. Какая шестеренка у меня в башке бракованная, раз от такого я возбуждаюсь?!.. Но сил для самобичевания у меня не было: больше, чем новых хлестких ударов я ждал… чего?..       — Песик желает что-то сказать? — в который раз ослепил меня проницательностью Антон. Левой рукой он потрепал меня за ухом, как любимого щенка, правой вырисовывая невесомые узоры на коже. Отринувший разум, отдавшийся ощущениям, я мотнул головой, и тишину прорезал шлепок под тихий смех сурового «хозяина»: — Если ты отказываешься от человеческой речи, я достану из сумки кляп, но тогда как же ты скажешь мне «Стоп!», зайди я слишком далеко?..       Ум за разум заходил! Член потек: осознание того, что я собираюсь сказать юнцу, значительно младше себя, скручивал мысли в спирали, бьющие по центру удовольствия частыми крохотными молниями…       — Вставь… пальцы… — сквозь зубы взмолился я. Если б не гипс, я оперся бы на колени, пошло приподняв зад, — где ж моя гордость?!       — Хороший мальчик, — удовлетворенно вымолвил Антон, почесав мне макушку.       Громыхнул ящик прикроватной тумбочки, щелкнула пластиковая крышка, и через пекло нескольких секунд скользкие пальцы мягко проникли в тело. Губы Антона оставляли влажные следы на чувствительной спине, зубы жадно впились в плечо! — и подушка поглотила стон. От ритмичного нежного давления на простату веки опускались сами собой, под ними прятались чуть закатывающиеся от наслаждения глаза. Неосознанно прикусив губу, я лег на подушку щекой — расслабленно, принимая и наказание, и удовольствие, не строя из себя жертву, поверженную из-за наличия гипса: если б захотел, я бы дал Антону оплеуху, тем более что надетые им на меня перчатки смягчили б удар. И ключевое здесь — «если б захотел»…       Мне приятно быть его вещью, откреститься от многотонной ответственности и колких переживаний, от коих я, надеюсь, умру раньше, чем облысею на нервной почве… Наедине с властным-Антоном для меня не существует многочисленных вопросов без ответа, сожалений о рвущем душу на куски прошлом, морально-этических дилемм. Есть только он, я, перекрывающий мысли, точно жгут, ошейник и сменяющие друг друга боль с экстазом — освобождающие, ограничивающие, напоминающие, где мое место, и этим дарующие покой.