Совсем не мечта!

      Стоит ли говорить, что минувшей ночью я спал как младенец! Во вынырнувшем из сонных фантазий парке, сидя на старой скамье, я встретил Везунчика, что мирно прогуливался сам по себе. Узнав меня, пес радостно подбежал и принялся слизывать гипс с моей ноги, потому как внезапно выяснилось, что тот сделан из пористого белого шоколада. Признаться, немного откусил и я; ума не приложу, как сумел так согнуться! Освобожденный после четырехнедельного плена, я вмиг вскочил на материализовавшийся из воздуха яркий велосипед и уехал под радостный лай Везунчика за пологий зеленый холм!.. По пробуждении увиденное казалось мне милым, по-детски солнечным, пока я не проговорил все это в мыслях: я… что, сожрал свой гипс вместе с собакой?.. Какие таблетки нужно крошить под веки, чтобы подобное приснилось?!       — С добрым утром, — улыбнулся в подушку Антон, стиснув ее обеими руками, и я ответил ему неловкой ухмылкой, словно он мог найти мой наркоманский сон под одеялом и в очередной раз убедиться, насколько же со мной все не так. — О чем думаешь?       — Ты ждешь, что я отвечу что-нибудь романтичное, наверное, но… я — это я! Перед сном мне неожиданно вспомнилось, что мое тотемное животное — як, и минут двадцать я мусолил одну-единственную мысль: если по-украински «як» звучит как «як», то фраза «как як» будет «як як»…       Антон так и прыснул:       — А еще страннее ты можешь быть?       — Задайся вопросом, — пожал плечами я, — если бы медведи могли летать, куда бы они полетели: на север или на юг? И, кстати, если бы они впадали в спячку в полете, это — сто процентов! — называлось бы «медвежий град»!       — Что?!.. — сквозь хохот проронил Антон, и я, любуясь его краснеющим лицом, добавил:       — Мне приснилось, что я съел свой гипс.       — Ох… — смахнул он слезы. — И как на вкус?..       — Сладенько…       Уставший смеяться с утра пораньше, Антон наградил меня поцелуем в плечо и оставил постель.       Я не мог противиться разворачивающемуся вакууму в моей голове, наблюдая, как одеяло соскальзывает с его нагого тела. Поглощенный мыслями о завтраке, Антон натягивал трусы и штаны, накидывал рубашку на плечи, которые, кажется, стали заметно шире со дня нашего знакомства… и не мудрено! Сколь бы долго и усиленно я не замечал этого, время летит со скоростью «Сапсана», столь же бесшумное и опасное. С каждым днем тело Антона понемногу теряет подростковую хрупкость, но отнюдь не красоту, плавность и изящество — это останется при нем вместе с плавностью черт и неизмеримой сексуальностью, сдерживаемой тонкой тканью одежды. Антон растет: мышцы проступают отчетливее, ладони реже выглядят небольшими в объятиях моих пальцев… Однажды я проснусь (надеюсь, на этой же самой кровати), в то время как на кухне уже не юноша — молодой мужчина будет сжигать зазря наш общий завтрак! — и от этой мысли мне стало хорошо как никогда…

***

      На кушетке в кабинете врача впервые за долгое время у меня нестерпимо болела нога. Обе ноги. Руки. Кожа. Каждый нерв и сустав — все ныло от нервного напряжения, как если бы в оглушительно капающие друг за другом секунды решалась моя жизнь. Антон маячил туда-сюда, точь-в-точь ученый ворон, — не усидел на стуле возле письменного стола. Всю дорогу он подбадривал меня, и светлые слова его были столь убедительными, потому как в них Антон вкладывал всего себя, а теперь, истратив силы, не мог справиться с собственным напором эмоций.       — Все будет хорошо, — неуместно вставил я, и Антон, будто только-только вспомнив о моем присутствии, расплылся в фальшивой, но доброй улыбке:       — Разумеется, будет. Не надумывай глупости и лежи спокойно.       Ну вот, хотел поддержать его я, а в итоге он вновь отдал мне все одеяло…       Дверь распахнулась, в кабинет наконец вернулся врач, и я сел на скрипнувшей кушетке.       — Как кость? — одновременно выпалили мы с Антоном. Врач подошел к медицинскому шкафу.       — Ну… что сказать, — вздохнул он и выудил на свет отпрыска «болгарки» и «циркулярки», — я бы рекомендовал ногу ампутировать…       — Ну п****ц… — едва не потерял сознание я и рухнул обратно на жесткую кушетку. Побледневший Антон внемую хлопал ртом…       — …а в ином случае, — пояснил доктор, — Вы опять ее когда-нибудь сломаете: нет ноги — нет проблем, а?       — ВЫ В СВОЕМ УМЕ ВООБЩЕ?! — разразился яростью Антон. — КТО ТАК ШУТИТ-ТО?!.. — Но крик его на врача впечатления не произвел, и бесчувственный сухарь хрипло рассмеялся.       — Спокойно, с ногой все в порядке, — заверил он нас. Однако, несмотря на последние слова врача, мне все-таки было до одури страшно подпускать его к себе с инструментом, круглое лезвие которого поблескивало электрическими бликами подобно клыкам голодного зверя. — Гипс сейчас сниму — не дергайтесь, не то разрежу больше, чем Вам хотелось бы.       — Шутите?.. — со слабой надеждой уточнил я, упорно пялясь в потолок. Антон стоял в нескольких шагах от кушетки, так что мои пальцы вжались в обивку, а не в его манящую кожу.       Я не смотрел, как врач снимал гипс, — старался думать о способе из сновидения: ох, к доктору Везунчику я бы с удовольствием сходил! Разве что если б у меня был открытый перелом, пришлось бы драться с ним за собственную кость… Врач тем временем отложил инструмент и взялся за ножницы с широкими загнутыми концами. Я перевел взгляд на Антона и уже по его белесому лицу делал выводы об успехе медицинских манипуляций: похоже, все пока неплохо… Думается, Антон бы хоть чуточку удивился, если бы врач вспорол на мне кожу…       — Вот и все, — осчастливил меня сухой голос. Доктор выкинул разрезанный надвое гипс и отошел к столу. — Сустав отвык сгибаться, так что какое-то время потребуется на то, чтобы его разработать. Старайтесь ходить так же, как и до травмы, по мере возможностей. Трость лучше не использоваться: мало того, что абсолютно здоровой ноге это не требуется, так привьете себе хромоту.       — От кресла-коляски тоже пришло время отказываться? — в сторонку ухмыльнулся я.       Врач перестал что-то писать, поднял голову и окинул меня недоуменным взглядом.       — Вы что, все это время использовали инвалидное кресло?.. Бога ради, это же была просто трещина! Не перелом даже и уж точно не ранение от взрыва гранаты!..       Кабинет я покидал настолько пристыженным, что по-пингвиньи проковылял по лестнице аж на первый этаж и остановился лишь на поребрике у автобусной остановки перед зданием больницы. Антон держался рядом, напряженно молчал — губы его были тонки и бледны от еле сдерживаемого смеха. Чем больше шагов я делал, тем веселее ему становилось, так что, полагаю, дело было в моей походке а-ля «Джинсы жмут в промежности».       — Вот видишь, — привлек Антон мое внимание, — я же говорил, что все будет хорошо. Дело осталось за малым: разработать сустав.       — Без трости как-то совсем тяжело, — буркнул я, вообразив себя под ночным дождем в пальто да с тростью — какой нуар… — Может, недолго и похожу с ней — подберу какую-нибудь поизысканнее…       — Ты не слышал, что врач сказал? — сурово откликнулся Антон.       — Слышал, но это была рекомендация, а не что-то серьезнее. Я буду ровно ногу ставить, так что все будет нор…       — Купишь трость, — прошипел мне на ухо Антон, встав на цыпочки, — и она окажется в твоей заднице по самую рукоятку…       Мимолетом я заглянул в его ледяные глаза и в следующий же миг понял: именно так, как он сказал, и будет…       — Пожалуй, прислушаюсь к наставлениям врача…       Антон выглядел довольным несчастные доли секунды, как вдруг на его лице явственно отобразился страх… Я оглянулся в надежде понять, что же заставило его остолбенеть, — но лишь подставил голову под боковое зеркало бесшумно приблизившегося автобуса. Хлобысь! — я рухнул на асфальт! А сразившее меня зеркало конкретно накренилось.       …В результате произошедшего случилось две вещи: я осознал, что стоять на поребрике близ проезжей части действительно рискованно, и мы с Антоном вернулись в больницу, дабы убедиться, что я не заработал сотрясение мозга. Тот же самый врач долго смотрел на меня, не мигая, и сухо произнес:       — Предлагаю ампутировать голову.