Совсем не мечта!

      Задыхаясь от стыда и чувства вины за доставленные неудобства, по телефону я кратко пояснил Владу причину случившейся ссоры: так у него в руках окажется более точный инструмент для втягивания Антона в беседу по душам, если мой сожитель решил вернуться-таки в родительский дом. Сам же, водрузив скребущую мое сердце тревогой тумбочку на место, я на всякий случай «пробежался» по всем этажам этого дома. Так наивно и глупо было надеяться, что найду Антона на ступенях, присяду рядом, лишенный голоса, как и он, крепко обниму за плечи… Но это я не смог бы далеко уйти от места ссоры, рассчитывая, что меня догонят; Антон не так труслив. Он честен и прямолинеен, откровенно озвучивает собственное мнение и если уходит — желает отрезвляющего одиночества, а не закатывает сцену жалости ради. Потому мне оставалось ровно то же, что и прежде: отяжеляющее ожидание…       На кухне я находиться пока не имел внутренних сил: наши с Антоном призраки продолжали кричать друг на друга, не слыша никого и ничего, — даже Везунчик сторонился того места, точно в оглушающей, выбивающей почву из-под ног фантазии я был не одинок. В спальне дышалось значительно легче, но все равно было холодно и пусто. Повалившись на непривычно жесткую постель, я притянул к себе соседнюю подушку и уткнулся в нее лицом. Запах Антона, наполнив легкие, перелился через край — растекся по каждой клеточке тела!.. Чувствуя его ежедневно, я перестал цепляться за него, начал принимать как должное: но вот квартиру вновь накрывает тень глубокой, как колодец, Тишины, — и впору уже отчаянно хвататься за всякую вещь Антона, пропитанную ароматом его тела, его голосом, его прикосновениями и такими разными, необъемлемыми выражениями лица…       В таком состоянии я не мог заснуть полноценно, но, обнимающий облако-подушку, периодически проваливался в обрывки сновидений, и все они осколками стекла вонзались в плоть: то я бегал по улицам в поисках Антона и знал наверняка, что сон окончится ужасно; то в парке по пути в его школу я украдкой, из-за дерева, глядел на то, как Антон в той самой кенгурухе Красной Шапочки счастливо болтает с безликой одноклассницей, выслушивает признание и позволяет себя поцеловать; то я врывался, запыхавшийся, в квартиру Влада! — а она оказывалась пустой, обглоданной, как кость в собачьей миске, без мебели и даже краски на стенах… Я искренне возненавидел сон как попытку скоротать отравляющее тревогой время, однако в полной мере осознавал, что бодрствуя, буду страдать еще сильнее. Так что, ведомый неоправдывающей ожидания надеждой, я стискивал нагревшуюся подушку вновь и вновь, насильно смыкая веки…       …пока не хлопнула входная дверь. Не до конца понимая, новая это мучительная фантазия от моего подсознания или реальность, я бережно отодвинул подушку Антона, словно это был сам он, и сел на покрывале, неловко сдвинулся к краю кровати. Дверь в спальню тихонько открылась, и порог переступил Антон. Облегченно выдохнув, я поспешил подняться, но он посадил меня обратно движением руки. Как и прежде, не смотрел мне в глаза, вдобавок что-то прятал за спиной.       Только сейчас я обратил внимание на ночь за оконным стеклом: его не было полдня?.. Где он пропадал вообще?.. Устал? Замерз? Проголодался?..       В абсолютной тишине зашуршала уличная одежда, когда Антон опустился коленями на пол, будто валящийся с ног путник у спасительного костра. На красивом лице вместо бликов пламени плясали вина и сожаления. Только-только я решил раскрыть рот, как Антон забрал весь воздух, наполнивший мои легкие, всего одной фразой:       — Позволь мне говорить… просто слушай…       Трусливое заячье сердце сжалось в ожидании: почему сразу не сказать все, что хочешь?! Зачем эти пугающие вводные слова и последующее молчание?.. Сидя у моих босых ног, Антон взглянул на меня исподлобья — уже без обиды, но с немой просьбой простить.       — Помнишь, когда мы были едва знакомы, ты постоянно говорил о дружбе между нами, а я отрицал и одергивал тебя?.. У меня были на то свои причины, о которых, раз вы так сблизились с моим отцом, ты наслышан хотя бы отчасти, — поморщился он, продолжая скрывать от меня пальцами маленький таинственный предмет, но уже не за спиной, а прижав к животу. — С малых лет люди привыкают кормить друг друга полуправдой, выгодно эксплуатировать ложь. Меня что сейчас, что в детстве такая игра в поддавки не устраивала. Не спорю, раньше я плохо умел общаться с людьми, не желал слушать их, судил сгоряча; теперь же натренировался на тебе и Лизе… Со мной много кто хотел дружбу водить, но из количества таких доброжелателей, кое я и не упомню, ноль человек готовы были слышать правду, резкую, грубую — неприукрашенную. Я говорил то, что думал, о том, что видел, озвучивал выводы, к которым не на пустом месте своим умом пришел! — а люди оскорблялись невесть на что и отворачивались. Мне только и оставалось, что чувствовать себя полнейшим идиотом, доверившимся им в какой-то момент, показавшим настоящего себя, поделившись чем-нибудь сокровенным…       Он тоскливо вздохнул, обратив яркие глаза к внимательно слушающему его рассказ окну; пальцы легонько стукнули по чему-то картонному, но окутанная неизвестностью вещь интересовала меня в тот момент мало: весь я был поглощен голосом Антона, его выражением лица и сочащейся из далекого детства болью, так хорошо знакомой мне…       — Все «друзья» меня бросали, так что я, положившись на сухую статистику, уяснил для себя, что дружбы просто не существует: это сплошная условность, служащая упрощению взаимного использования людей друг другом. И раз мне ни от кого ничего таким путем не нужно, а использовать себя я не позволю — слишком много чести подлецам… то и «друзья» мне не нужны. Я был уверен, что и сам отлично справляюсь, но нарисовался ты со своей заботой, — с нотками былого раздражения произнес Антон, тем самым отдав должное нашему прошлому недопониманию, очаровательному в некоторой мере. — Тебя интересовал я — но ничего, по сути, от меня ты не требовал; ты с неподдельным интересом совал нос в мою жизнь — но не искал мои слабые места; стремился подсобить хоть в чем-то — не рассчитывая так привязать к себе, сделать должником. Ты бесхитростно хотел, чтобы все у меня было в порядке, поучал порой, душу потрошил и наизнанку выворачивал… и в итоге я сам не заметил, как потянулся к тебе, тщетно в мыслях запрещая себе снова пробовать сближаться с посторонним человеком…       Коробочка (определенно, футляр) тихо хлопнула, после чего была отброшена назад, под дверь, за ненадобностью. Неизменно пряча от меня что-то в правой руке, левой Антон нашел мою и мягко развел пальцы, притянул всю кисть за безымянный. Его правая, сжатая в кулак, приблизилась; кажется, в полутьме сверкнул металл на среднем пальце Антона, а может, привиделось спросонья…       — Все это время ты на собственном примере показывал мне, как должен вести себя настоящий друг, — с зажатой улыбкой проговорил он, держа мою руку. — И если, как в твоих последних книгах, более оптимистических, чем прежде, дружба действительно существует, то ты и стал моим лучшим другом, первым — но не единственным, уж извини: не будем забывать о Лизе.       Приятная прохлада сковала безымянный палец у самых костяшек, и Антон с противоречивыми чувствами пожал плечами:       — Прости, как и раньше, мне неоткуда особо брать деньги, так что они дешевые, никакой ценностью не обладают, но хотя бы размер твоего кольца правильно выбрал! Со своим ошибся: не на безымянном, так на среднем держится…       Он смущенно умолк, всмотрелся в мои остекленевшие глаза и, поджав губы, добавил:       — Скажи что-нибудь — теперь можно…       Я разомкнул уста, но за ними была пустота: слова не успели натянуть пожарную форму и выехать на вызов. Как на инопланетный артефакт, я взирал на неброское металлическое кольцо с простеньким черным узором посередине, с непривычки ощущая безымянный палец уже как и не свой…       — Так мы все-таки друзья? — с глуповатой улыбкой заговорил я, вероятно, первый в истории человечества дурак, что счастлив услышать от любимого: «друг».       Антон медленно склонился к полу, так что мне стали видны непослушные пряди, частично прикрывавшие его шею…       — Похоже, что так… — с улыбкой выдохнул он, и горячий порыв добрался до подъема моей левой стопы, на секунду опередив его губы. Сбитый с толку ранее не происходившим, я попытался отсесть, втащить ноги на кровать, но рука Антона надежно зафиксировала левую в лодыжке. Нервы запульсировали яркими вспышками от еще одного поцелуя, язык скользнул меж чувствительных пальцев!..       — Ан…тон, перебор, — дрогнул голос.       — Разве?       — Не знаю… — сознался я, опершись локтями на покрывало. Стало хуже! Я не видел действий Антона, оттого ощущать их стал более чутко.       Влажные губы сомкнулись вокруг нескольких пальцев, и от жара рта да плавных движений языка до мозга мгновенно долетел импульс всеобъемлющей слабости. Рука Антона забралась в свободную штанину, прошлась по напряженной икре, и постепенно чувственная пытка отступила, а мой личный изощренный палач мягко опустился рядом на постель, в полной мере наслаждаясь беспорядком, устроенным в моей голове.       — Я ужасно себя повел днем, — прошептал он больше покрывалу, чем мне. — Прости… Ревновать к собственному отцу — мне стыдно от того, насколько я жалок…       — Нет, ни секунды не жалок. Это мне стоило как можно раньше все тебе объяснить: просто моей семье до меня дела нет, и я, выходит, решил украсть твою… Из моих родственников никто не поддерживал, а Влад был рядом, пока нога не зажила…       Антон поерзал на боку и все-таки решился озвучить пришедшую на ум мысль, разве что постарался смягчить ее облачение:       — Поправь меня, если вдруг я ошибаюсь, но ты ведь сам оттолкнул их, желая сохранить тайну наших отношений… Не рассказав про травму из-за опасения, что кто-нибудь заявится сюда и увидит меня, ты, элементарно, не дал им шанса поучаствовать в твоей жизни… Если они на самом деле тебе дороги, сближайся с ними, не жди у моря погоды, ведь никто, кроме тебя самого, не позаботится о твоих нуждах.       Я смотрел на лицо Антона сквозь сгущающуюся полутьму и, сколько бы ни старался, не мог откреститься от двух неоспоримых фактов. Во-первых, разумеется, он прав, и перекладывая вину на других в сложившейся ситуации, я поступаю нечестно. Должен как следует потрудиться, если рассчитываю получить более теплую, менее одинокую реальность. А во-вторых… проницательность — воистину сексуальна…       — Ты устал?.. — с откровенной надеждой на отрицательный ответ осведомился я.       — Нет, — улыбчиво покачал он головой.       — Голоден?..       — Да. Но меня сейчас насытит и бутерброд. Я так понимаю, у нас появились планы?       — Ага, и весьма неординарные, но мне нужен штопор…       — Штопор?! — скривился Антон. — А ты уверен, что это не слишком неординарно?..       Несмотря на явное недоверие к моей мало обрисованной идее, Антон оставил постель, как только мои ноги коснулись пола, и вместе мы заглянули сперва на кухню. Пока он проглатывал по кусочку всего из холодильника, что не нуждалось в готовке, я отыскал бутылку красного вина и штопором раскурочил пронзительно скрипящую пробку. Конечно, белое вино мне нравится в разы больше, но в задуманном мною сценарии желтый напиток может только испортить ассоциативный ряд…       — Нажеюшь, будет што-то, помимо жаливания жа воротник? — невнятно буркнул Антон, захлопнув холодильник. И как с полным ртом свежей моркови умудряется оставаться очаровательным?       — Если соизволишь сопроводить меня в ванную!       — О, какой джентльмен! Секунду…       С откупоренной бутылкой в руках и привычной в обществе Антона улыбкой я любовался, как он залпом выпивает половину из довольно вместительного графина с водой. Случайные капли впитала посеревшая от пыли школьная форма, напоминающая лишний раз, как и разбитая губа Антона, о проблемах, в решении которых я не способен помочь ему…       — Все! — Графин со стуком вернулся на стол, брякнула пластиковая крышка. — Я готов. — Воодушевленно он обогнал меня и спиной двинулся в ванную, не спуская с меня мерцающих злодейскими искорками глаз. — Ты же не собираешься пускать бутылку в ход? — дьявольски улыбнулся он. — А то я против затей, способных подорвать здоровье и целостность организма.       Пальцы сжали стекло в слабой судороге, в штанах дернулся член. Черт, я даже не думал об этом… Но теперь Антона передо мной и приближающуюся дверь ванной перекрывал фантом чрезмерно изощренной фантазии. Я практически слышал, как вино с мерным бульканьем заполняет нутро Антона, насильно прижатого щекой к полу; приподнятые бедра дрожат… Невзирая на его громкие мольбы остановиться, правая рука методично трахала бы его горлышком пустеющей бутылки… Черт… Реальный Антон несдержанно хохотнул, бросив взгляд на мои штаны.       — Я бы очень хотел написать такой сюжет… — на пороге ванной признался я.       — Я вижу… и был бы не против прочесть. Но это потом — а что мне делать сейчас?       — Раздевайся, — тоном врача сказал я и присел на опущенную крышку унитаза.       — А ты будешь наслаждаться «шоу» и пить?       — Не угадал. — Свободной рукой я стянул с держателя несколько больших белоснежных полотенец и разложил на кафеле, параллельно ванне. Антон изучал что их, что меня с напряженным прищуром, несмотря ни на что избавляясь от школьной формы. За резинку трусов он взялся неуверенно. — И их тоже долой.       — Ты не разденешься? — спросил он. Снятые трусы стали своеобразной вишенкой на коме прочей одежды, сваленной поверх закрытой корзины для белья.       — Моя задумка этого не требует.       — Я требую.       Искренне польщенный, я позволил ему стащить с меня футболку — без его помощи бы сделать это не сумел, ведь не желал выпускать драгоценную бутылку: белое вино еще имеется в шкафчике, но именно красного больше нет.       Повинуясь моим указаниям, Антон опустился на пол. Полотенца грели его обнаженные бедра, ягодицы, поясницу и ладони, на кои он опирался, зрительно одаривая меня недоверием. Нехотя я отставил бутылку и собственноручно свел ноги Антона вместе, чтобы между бедрами не осталось ни единого просвета.       — Не двигайся.       Сглотнув, я поднял бутылку, рука замерла над Антоном, и он обронил нервную усмешку:       — Что-то мне это напоминает слегка. Только тогда ты вылил на меня молоко.       — Наша вторая встреча… Потом — тоже ванная, полотенце… В общих чертах все и правда повторяется.       — С тобой я не против ходить по кругу…       Лед, сдерживающий алкоголь, нежно мазнул по щеке, и Антон прикрыл веки. Я наклонил бутылку: жидкий рубин послушно потек по шее и левому плечу, у ключиц разделился на несколько тонких потоков. Винные капли заполнили надключичную ямку, заставили соски затвердеть от прохлады и нарастающего возбуждения, оттенили аристократическую бледность юношеской кожи, повторили рельеф выступающих мышц пресса. Когда мы только-только встретились, тело Антона было значительно дальше от понятия мужественности, как и характер, но с каждым минувшим днем он весь нравится мне все сильнее… Конца и края этой мании нет — и не будет…       — Так… и должно быть?.. — с придыханием усомнился Антон.       Бóльшая часть вина благополучно, омыв его торс и живот, скопилась треугольником меж сведенных бедер. Над набухшим членом, показавшимся из гранатового моря, волновались пшеничные волосы, точно водоросли завораживающие неспешным танцем… Я вылил оставшуюся треть бутылки на другое плечо Антона: на секунду ванную заполнил глубокий стон сквозь зубы, кровь винограда оросила махровый снег. Антон приоткрыл глаза — мутные, словно винные пары уже заволокли его разум; пальцы смяли края полотенца, блеснуло кольцо, и один этот мимолетный отсвет отразился целым заревом, передавшись уже от моего кольца глубоко под ребра.       Голодным зверем я замер над ногами Антона на четвереньках, склонил голову — намеренно провел кончиком носа по его дернувшемуся члену. То ли надышавшись ароматом вина, то ли опьянев от пульсирующей крови, я мало задумывался, что делаю и как выгляжу со стороны, всецело отдался необлаченным в мысленную речь желаниям. Я лакал вино, вновь и вновь проходясь языком вверх по члену, но не пересекая границу крайней плоти; разгоряченной грудью прижимался к коленям Антона, вздрагивающим в моменты, когда дыханием, губами, языком или внешней стороной щеки я нежил его член, заставлял снова чуть податься бедрами вперед: честное тело отчаянно умоляло о большем, едва получало толику ласки. Всем естеством я наслаждался эстетикой зрелища, но вкус красного вина порядком раздражал. Я сделал то, что хотел, исполнил фантазию — «испил из чаши». Однако подобный аперитив не сможет утолить голод…       Резче, чем следовало, я поднял ноги Антона, колени прижал к груди! — вино хлынуло на полотенца. Антон повалился на спину, потеряв опору, певуче выдохнул в потолок, как только я впустил член в стесненный языком рот. Держать его ноги и дальше уже не было нужды: Антон справлялся сам, томно дыша с закрытыми глазами. Вскоре его пальцы подменили мои губы, я же спустился к его промежности, поочередно пылко вылизывая то ее, то анус, то яички. Тело Антона выгибалось дугой — манящая грудь вздымалась!.. Его левая рука проделывала короткие быстрые финальные движения по члену, правая прикрыла головку — и не дала сперме выплеснуться на живот. Узкое кольцо пальцев замедлялось, стоны перевоплощались обратно в частое дыхание. Я выпрямил спину, чтобы дотянуться до лица Антона, но вовремя вспомнил про разбитую губу. Не хочу доставлять ему даже каплю боли, тем более что, наверное, весь мой рот пропитан вином, жестоко обходящимся со свежими ранами…       — Удивил… — счастливо вымолвил Антон, и я помог ему подняться. Сидящий напротив меня, он по-прежнему держал в кулаке сперму, хотя полотенец вокруг — хоть отбавляй! — Разрешишь покормить теперь одного из моих бесов?       — И что мне для этого необходимо сделать?..       — То же, что надо было мне: раздеться.       Не вставая, я стянул штаны вместе с бельем и оттолкнул в сторонку. Так уж получилось, что я, в отличие от Антона, уселся прямо на кафель, но холод пола не мог соперничать с жаром, опаляющим изнутри кожу после всякого гулкого удара сердца. Мне было нестерпимо жарко, даже голому, откинувшемуся на плитках, однако очертившие сфинктер пальцы Антона показались спасительной прохладой. Чужая сперма покрывала подрагивающие мышцы, проникала внутрь благодаря трепетным толчкам, смазывала сжимающиеся стенки…       — Я… забыл сказать… самое главное… — успел произнести я прежде, чем застонать от массажа простаты. — Спасибо за… подарок…       Антон начал было светиться от морального удовлетворения, как вдруг замер, мгновенно посмурнев. Аккуратно он извлек из меня пару пальцев, внимательно посмотрел на руку, будто на ней проявились слова.       — Что такое?.. — испугался я не на шутку.       — Эм… ничего, — не слишком правдоподобно ответил он, поджав губы. — Просто нам надо будет сейчас сыграть в еще один сценарий, в рамках которого я буду водопроводчиком…       — А, — рассмеялся я эхом, — это шутка про стояк, как в заезженном порно?       — Не совсем… Обещай не ругаться. Я «уронил в слив кольцо», — поморщился он и показал осиротевший средний палец.       Я смотрел на него с улыбкой, еще не до конца понимая смысл метафоры, но чем больше крепчала ясность, тем более паническим становилось выражение моего лица.       — Если ты позволишь, я сейчас достану…       — Нет, спасибо, я уж как-нибудь сам! — выкрикнул я, кое-как добравшись до душевой кабинки. — Буду признателен, если ты выйдешь!       — Марк…       — Пожалуйста! Мне нужно… побыть одному! Наедине с кольцом! С обоими кольцами!       — Ты… — обмолвился Антон, поднявшись, намочил чистое полотенце и протер им грудь. Он был полон готовности выполнить мою просьбу молча, но все же добавил с той стороны порога: — Ты лучше свое кольцо сними, если оно все-таки свободно сидит, иначе они воссоединятся внутри тебя…       Дверь в ванную притворилась. Ненадолго прикрыв ладонью рот, я вытаращился в душевой поддон: слов, описывающих мое шаткое состояние, было предостаточно, но прошептать или, на худой конец, тихо проговорить ни одно из них я бы не смог — обязательно вырвался б крик! Стыдоба-то какая! И как теперь быть?..       Я боялся лишний раз двигаться — опасался, что кольцо может продолжить свое путешествие вверх по кишке, где его найдет потом только хирург. Под кряхтение раненого старого слабого зверя я дотянулся до прозрачной полки и взял гель для душа. Ничего из написанного на этикетке я не понял, ведь по-французски ни бум-бум, но понадеялся на авось и смазал гелем пальцы. Они преодолели анус без труда; слава Богу, гель не доставил дискомфорта, а то ведь я уже приготовился, что все внутри будет щипать и гореть… Нащупать кольцо я тоже смог быстро и просто, но вытащить его оказалось задачей на порядок труднее: внутренний сфинктер без предупреждения сузился — жадный организм сопротивлялся, как если бы им управлял Голлум, не желающий отдавать свою «прелесть»! В итоге я, кряхтя и ненавидя весь свет, вызволил кольцо («Завтра наверняка все будет болеть…») и поспешил тщательно смыть с него сперму и гель для тела.       Мне стыдно было выходить, но не жить же в ванной, в самом деле! Накинув халат, я беззвучно открыл дверь, переступил порожек — и столкнулся нос к носу с сильнейшим дежа вю! Антон сидел на барном стуле, скрестив руки на обнаженной груди, бедра его прикрывало влажное полотенце… Машинально я бросил взгляд на прихожую, дабы удостовериться, что не вернулся назад во времени и из квартиры не убегает Лиза, смущенная донельзя наготой приглашенного в гости Антона…       — Как успехи? — участливо спросил он, и я, мотнув головой, сбросил сияющую стеклянную пыль наваждения.       — Успехи есть… Это твоя вещь, так что я не могу сделать это сам, но настоятельно рекомендую выкинуть кольцо — а я куплю тебе новое…       — Выкинуть из-за того, что случилось? — удивился Антон, вырвал украшение из моих пальцев и надел. — Мой член тоже был в тебе, так что, мне теперь нужно отрезать его и скормить собакам?       Прикрыв лицо ладонями, я промычал невнятные междометия. Щеки горели!       — Не говори такое, это ужасно: все начиналось так хорошо, а мое глупое тело все испортило…       — Не ужасно — забавно, — солнечно улыбнулся Антон. — Любая случайная неловкость забавна, и по прошествии уймы лет мы будем вспоминать не то, как ублажали друг друга в ванной, а как я ненароком подарил тебе второе кольцо!       Я рассмеялся с закрытыми глазами, успокоенный не пояснением Антона, а всего одной незначительной фразой:       — Через уйму лет, говоришь…       — Да… — Он взял меня за руку, кольца ласково стукнулись… На столе завибрировал мобильный телефон. — Спорим, это Лиза… — с налетом раздражения ухмыльнулся Антон.       — У нее талант напоминать о себе в моменты нашей близости. — Не отпуская его теплой руки, я провел пальцем по экрану и приложил трубку к уху. — Привет, Лиз!       — Какой ты купил подарок? — сразу выпалила она. — Мне очень нужно знать, потому что если мы купили одно и то же, у меня есть запасной вариант, а этот заказ я еще успею сдать и вернуть деньги.       — Какой п… подарок кому?       — Брату твоему, конечно!.. Ты что, забыл? Ваша мать ведь делала рассылку на днях, чтобы никто еду не приносил на праздник, — она наготовит будь здоров!       — Эм… Лиз, я не получал от нее писем. Меня… похоже, не пригласили…       — Оу… — растерянно ответила она, и в трубке зависло неловкое молчание. Антон ободряюще потер мою руку, понимая, что поддержка мне сейчас не повредит. — Но сбой в электронной почте уж точно не должен стать для тебя преградой! — ожидаемо оживилась кузина. — Ты только представь, как все расстроятся, если ты на праздник не придешь!..       Меня тянуло узнать, были ли подобные сборища в прошлые годы, но, признаться, я боялся услышать ответ, способный раз и навсегда расставить все на свои места, а меня отдалить от семьи на световые годы…       — …Я вот машинку для попкорна ему купила — он же любит заточить всякое вместе с Катей. Думаю, понравится… Ты только приходи обязательно, ладно?.. Можешь и без подарка, если не успеешь что-то найти: скажем, что мой презент от нас двоих!.. — жалобно, как в детстве, попросила Лиза. — Праздник будет в квартире твоей мамы в пять часов. Встретимся без десяти у дома?..       Я перевел взор на Антона, в памяти песней прозвучали его недавние слова о семье…       — Хорошо. Увидимся.