Совсем не мечта!

      Перед угрюмой парадной и стеклянными глазами когда-то родного дома я остановился в без пятнадцати пять. Меня поддерживало пальто теплыми объятиями. Поддерживало надетое кольцо, поверхности которого мне нравилось касаться внутри уютного кармана. Поддерживал Антон, пусть в этот вечер он и не был со мной, а в сопровождении Везунчика отправился в дом своей семьи — принимающей, безоговорочно любящей, в отличие от моей: здесь любовь еще надо заслужить, в чем я редко преуспевал за прожитые вместе с ними годы… Холодный предзимний ветер, словно любопытный ребенок, совал нос в тяжелый раздутый пакет, передавивший ручками мне запястье. Но я не мог сосредоточиться на онемении и боли, чтобы почувствовать их; мысли были заняты пугающими до дрожи в коленях фантазиями о том, как отреагирует семья, увидев на пороге меня, неугодного сына и брата, которого на праздник не пригласили… Может, зря я послушал Лизу?.. У нее огромное доброе сердце, априори далекое от колючей, шипастой реальности…       — Ма-а-арк! — весело воскликнула кузина, и я обернулся: вприпрыжку Лиза стремительно приближалась к дому, прижимая подарок к молнии длинного черного пуховика. Немного вытянутая вертикально коробка была упакована в испещренную блестками глянцевую фиолетовую бумагу, обмотанную вдобавок тридцатью кольцами тонкого прозрачного скотча — моя школа! Лиза затормозила передо мной в последний момент, покачнулась и нежно боднула головой в плечо: — Обними в знак приветствия; у меня руки заняты, я сама не могу.       С просочившейся наружу полуулыбкой я скрыл руками от ветра уже, выходит, девушку, и она мурлыкнула что-то, уткнувшись носом в пальто. Как летит время… Но там, в доме за моим плечом, оно застыло: Лиза выросла — те люди вряд ли изменились…       Я подходил к двери подъезда за Лизой, за ней же молча поднимался на нужный этаж. Проще было шагать, убеждая себя, что выполняешь роль телохранителя этой юной особы, чем мысленно признать, куда идешь и при каких обстоятельствах. У знакомой мне чуть ли не с рождения двери Лиза начала мучать кнопку звонка в своем неповторимом стиле, я же сторонился малюсенького стеклышка дверного глазка, как вампир солнечного света. Загремели замки и цепочка, дверь распахнула мама со счастливой улыбкой! — и с ней же замерла, держа ручку двери, когда заметила, что Лиза явилась на праздник не одна. В какой-то момент я с ужасом поверил, что родная мать не впустит меня в квартиру, но наконец она оттаяла, однако лед шока по-прежнему сковывал ее застывшее маской лицо. Пальцы выпустили ручку — мать перестала загораживать вход.       — Какой… сюрприз! — воскликнула она с паузой, что рассекла слух только мне. Довольная приветствием Лиза обернулась и сверкнула мне с губ солнечным лучиком, мол, видишь, все в порядке, как я и говорила! — Здравствуй, милая, — нежно обняла мать свою племянницу, а следом с нотками тревоги погладила меня по плечу. — Не ожидала, что ты тоже придешь…       Естественно, не ожидала: ты же меня не пригласила… Но я зажал язык зубами и неказисто улыбнулся в ответ, тоже переступил порог. Дверь хлопнула за спиной как выстрел, и тишина, последовавшая за этим, выжала бы все соки из моих нервов, да только не было ее, тишины. Сунув матери в руки ношу, Лиза вешала на крючок пуховик, разувалась — попутно болтала без умолку. Скоро, словно спортивный комментатор, она рассказывала про нового одноклассника, который испытывает ее нервную систему на прочность чуть ли не ежедневно, однако, несмотря на вполне негативно окрашенное содержание этой бесконечной речи, Лиза улыбалась искренне, широко, а щеки и уши ее розовели. Я был бы рад вслушаться как следует в ее слова, но приметил звук пусть и не громче — значительнее для меня во сто крат…       По полу шаркали детские тапки… Сперва я увидел невысокую тень, показавшуюся из-за угла, вынырнувшую с кухни, и только потом заметил резиновые ярко-зеленые шлепанцы с наклеенными желтыми цветами. Встречать Лизу вышла круглолицая девочка: ее толстые короткие косы, прихваченные нарядными резинками над ушами, стояли торчком; длинные ресницы путались с пышной каштановой челкой. Голубые выразительнейшие глазищи выискали неумолкающую Лизу… и ребенок рассмотрел за женскими фигурами меня. Наши удивленные, но радостные взгляды переплелись — и уже не смогли расцепиться. Словесный поток из Лизиных уст оборвался; мать обернулась на младшую девочку расстроенно, потому как именно этого и боялась — что ребенок вновь меня увидит. Не спуская с любимого личика глаз, я осторожно потеснил Лизу, обошел ее и маму, опустился на корточки.       — Привет, красавица… — с чувством произнес я как в былые времена. Тапки застучали по полу! Я едва успел развести руки в стороны, чтобы поймать прыгнувшую мне на шею девчонку! — встал, поддерживая ее за упитанный бочок да под колени. — Я так скучал по тебе, — тоскливо улыбнулся я, прижавшись щекой к ее виску. Лоснящиеся кудри ткнули в левый глаз, но влага появилась на моих ресницах совсем не потому: я правда очень сильно скучал по ней…       Племянница обнимала меня и смеялась, не находя нужных слов. В конце концов что-то необычайно важное всплыло в ее усыпанном конфетами и блестками сознании — нечто такое, что описало бы все то время, которое мы не виделись с ней! — и она, отстранившись, поделилась:       — У меня новые сережки! — и постучала пальчиком по левому гвоздику в виде черного кота.       — Прекрасные серьги!..       — Ты плачешь?..       — Нет, конечно, нет, — с улыбкой помотал я головой. — На улице очень холодно: это льдинки…       Сильные руки с любовью обхватили нас двоих, и Лиза сунула счастливое лицо между нами. Три секунды — три волшебные секунды! — мы стояли так втроем, обнявшись, и я точно знал: ради этой встречи стоило прийти!..       — Катя! — Тяжелой поступью из кухни вышел брат…       Я остолбенел, как если б обнаружил на семейном празднике чужого человека. С тех пор, как мы с Вэлом встречались, казалось, прошло слишком много времени, и видимость этого создавали доступные для невооруженного взгляда изменения. Чрезвычайно коротких сероватых, словно пыльных, волос стало заметно меньше над высоким лбом. Небритость подчеркивала округлившееся лицо, как и широкая футболка — живот. Сердитые акульи глаза окружали синеватые тени, углубленные морщинами. Добавить волосам черноты да длины — и перед нами стояла бы копия отца в его нелучшие годы… Потому я ощутил нарастающую слабость в коленях и поспешил опустить Катю на пол, чтобы не уронить.       — Привет, Вэл, — тихо поприветствовал его я. Сглотнув на порядок громче, кивнул в сторону кухни: — И Инге тоже привет…       Катя дернула за рукав пальто, и я опустил на девочку глаза.       — Мама не пришла. Она уехала.       — Уехала?.. — тупо повторил я и вновь взглянул на брата.       — В командировку, — каменно выдавил он.       Поставив Лизин подарок на тумбочку, мать обняла себя за локти, потупила взор, благодаря чему я тотчас смекнул: ни в какую командировку жена Вэла не поехала, не пропустила бы возможность принарядиться и покрасоваться на празднике. Неужто опять разругались? Настолько серьезно, что она бросила его и Катю в такой день?..       — Зачем ты пришел?       — Валик! — одернула его мама, но это все же не помешало вопросу зависнуть в воздухе. Она могла заставить Вэла оставить эту тему, могла загнать всех в кухню, насильно — словом — усадить за стол, втолкнуть в празднование, кое и будет в результате напряженным, но не для Лизы и Кати, а посему и не для меня. Однако… — Катя, отведи Лизу вымыть руки, а потом покажи, пожалуйста, в комнате куклу, которую я тебе подарила.       Услышанное Лизе не пришлось по вкусу, но, присутствующая здесь на птичьих правах, она протянула двоюродной племяшке руку, за которую та не спешила хвататься. Катя смотрела на меня, жалобно опустив брови: она не понимала, что происходит, но сама атмосфера взрослого разговора ей не нравилась. Вместо Лизиной ладони она взялась за мою, и я бережно сжал ее миниатюрные пальцы.       — Я папе котика из пластилина на день рождения подарила. Он очень классный — мне за него «пять с плюсом» поставили. Хочешь, тебе его подарю?       Я обронил теплый смешок, и Катя чуть повеселела.       — Красавица, ты же его уже папе подарила.       — Мда, — по-взрослому вздохнула она, — я как-то об этом не подумала…       Прежде чем помещение бы вновь затопила печаль, Лиза с наигранным коварным смехом сжала руки Кати, заодно отцепила девочку от меня.       — У меня грязные руки с улицы — а теперь и у тебя тоже!       — Зачем ты так?! Я же мыла!..       — Вымоем вместе!       — Не хочу! То коричневое мыло гадко пахнет!..       — Зато оно без вредной для кожи химии, — крикнула им вдогонку мать, но Лиза уже утащила Катю в ванную комнату и захлопнула дверь. Зашумела вода, ставшая завесой для предстоящей неприятной беседы…       — С днем рождения, — вымолвил я, протянул правую руку: пакет все это время висел на запястье, а я пропустил ту минуту, когда перестал чувствовать кисть.       — Это все? — безэмоционально высек Вэл.       — Вот подарок: там… сюрприз тебе, в общем, а еще, мам, Лиза сказала, что не надо приносить еду, но я купил капкейки — это такие…       — Марк, уходи, — перебил меня брат, буравя из-под сведенных бровей. — И пакет забери с собой. Мне от тебя ничего не нужно.       — Марк… — Мать подошла ко мне вплотную, плавно прижала руку с пакетом к пальто, но «плавно» — не значит «нежно». — Давай ты эти капкейки пока заберешь с собой, а я потом приеду к тебе — и мы вместе отметим?       — Отметим что? У него же день рождения, а не у меня…       — Вот за здоровье и счастье Валика мы с тобой и полакомимся, хорошо? — Она попыталась сгладить углы, до боли массируя мне плечи, но не столько это меня ранило, сколько ее последние слова: — У тебя дома…       Я вырвался из ее птичьих пальцев резко, зашуршал пакет, стукнулись друг о друга коробки в нем, и мать отшатнулась. Я глядел на нее с гримасой погибающего Цезаря, ведь это самое что ни на есть предательство — поддержать Валика в такой момент!..       — Я хочу угостить капкейками Лизу и Катю…       — Сделаешь это, когда приведешь в дом жену, — прошипел злобно Вэл.       — Какую еще жену?.. — поморщился я, но на этом он не остановился:       — …Я поставил тебя перед выбором: или бросаешь свои извращения, или больше не являешься частью моей семьи…       — Это и моя семья тоже!..       — …так мало того что ты продолжаешь зарабатывать, развращая детей!..       — Да что ты несешь?! Мои книги — для взрослых!..       — …так теперь еще и всем известно твое настоящее имя!..       Вода еще шумела, но дверь неожиданно распахнулась.       — Катя, стой! — опомнилась Лиза.       — Марк?.. — Катя вышла из ванной. Лизка выключила воду и, лопоча что-то про куклу, потянула Катю в комнату, в которой до переезда жил Вэл. — Марк!..       — Все хорошо, Катя, — заверила ее Лиза в попытке заглушить голос Валика, — они просто болтают! Покажи куклу, скорее!..       …еще один ребенок в нашей семье, напуганный скандалами упертых и жестоких взрослых…       — …Если ты так сильно любишь Катю и заботишься обо всех нас, о своей семье, то должен был перестать публиковать свои высеры для извращенцев! И сидеть тише воды ниже травы! Но ты сознательно поперся к Лизе в школу и там рассекретил себя — перед детьми! И после этого утверждаешь, что пишешь ту мерзость для взрослых?!..       — Это получилось случайно!..       — Да плевать, как это вышло! Я не подпущу тебя к Кате! Если б мог, то и Лизу бы от тебя оградил! Тетя старалась это сделать, но ты промыл девочке мозги, и она уперлась рогами; хотя бы на ее сестру ты не сможешь повлиять, но заруби себе на носу: если что угодно в жизни Лизы пойдет через жопу, в этом целиком и полностью будешь виноват только ты!       — Да что ты… — бессильно выдохнул я, и пакет упал на пол, выскользнул из ватных от онемения пальцев.       Штанины скрывали дрожь в ногах — я словно опять оказался под лупой отца, воспламеняющийся на солнце жалкий муравей… Хотелось молить о помощи, чтобы хоть одна живая душа встала на мою сторону, приняла на себя роль моего голоса, выдающего сейчас отчаяние и слабость…       Я посмотрел на мать — она молчала, стыдливо избегала моего взгляда.       Я мог кричать, ударить брата в его слабое место — в брак, существующий на хлипком клею, но в комнате слышны склоки, во всех комнатах: я помню, как ребенком мог разобрать каждое слово орущих друг на друга родителей… Не хочу, чтобы девочки проходили через то же…       — Тебе здесь не рады, — вбил Вэл еще один гвоздь в крышку моего гроба. Горло сдавливал ком, пальто впервые налилось свинцом на груди… — Ты изводишь мать этим скандалом, — оглушительно стучал молоток. — Если еще рассчитываешь хоть когда-нибудь увидеть Катю, просто уйди.       …Я покидал дом, держась за стены. Боялся упасть, если ноги подведут. Не мог положиться даже на них… Дышать было трудно, сердце будто придавила бетонная плита, болела левая лопатка. Запястье больше ничего не пережимало, кровь циркулировала свободно, но рука была слаба и холодна, вторая тоже, как и ноги. Кое-как я выбрался во двор. Хотелось присесть на оградку, перевести дух, однако я знал наверняка, что если позволю себе передохнуть хотя бы малость, добраться до дома уже не смогу.       Я шел, прогоняя мысли, любую внутреннюю речь, с усердием, от которого кровь запросто могла бы пойти носом. На тротуаре среди здоровых занятых людей я смотрелся как зомби, в транспорте обратился в пустоголовую куклу. Куклу… Раньше, когда Катя оставалась у меня на ночевку, мы вместе придумывали ее куклам наряды, делали из подручного хлама: ленточек, носовых платков, фантиков… Нет, не думай — держись… До дома осталось немного…       Мне хватило сил подняться на этаж. Ключ долго не хотел справляться со строптивой дверью. Насилуя им замок с отдающимся эхом скрежетом, я кусал губы и язык — и так, в физической боли, черпал толику терпения. Наконец, ключ повернулся — я ввалился в родную квартиру, дверь заботливо захлопнулась сама. Я съехал плечом по стене; грязный коврик при входе оставил серые следы на одежде. Больше всего на свете я хотел, чтобы Антон и Везунчик были дома, но и страшился их присутствия, потому что тогда я предстал бы пред ними таким…       …разбитым…       …уничтоженным…       …лежащим на пыльном половике…       …громко воющим в угол между тумбочкой и стеной…