Совсем не мечта!

      Бездумно уткнувшись взглядом в дно кровати, я слушал тиканье часов. Этот звук раздавался не в захлебывающейся в сумерках спальне, а внутри моей головы, морозящейся на пыльном полу. Надо было раздеться, не превращать пальто в половую тряпку окончательно, однако тогда, не видящий ничего от слез, я забрался под кровать прямо в уличной одежке — к отчасти не такой уже и таинственной сумке Антона. «Самый грустный и никчемный подкроватный монстр из всех!» — я бы рассмеялся этой мысли, если б не было так больно… Не знаю почему, но сей жалкий побег сработал, совсем как в детстве: стоило маленькому мне спрятаться под письменным столом или кроватью, как слезы высыхали, а на сердце становилось чуть менее душно. Словно всему свету я во всеуслышание заявлял: «Я в домике!» — и черные корявые руки печали останавливались, неспособные преодолеть выстроенный ребенком барьер.       Я не думал о том, сколько времени готов провести здесь, в пыли, лишь спокойно лежал, сложив кисти на груди, поверх успокоившегося сердца. В мыслях прокручивалась сцена: Антон возвращается домой, спускает Везунчика с поводка, и пес тотчас меня находит! В этом случае мне придется вылезти из-под кровати, изобразить неловкую улыбку и начать врать Антону, что забежал в спальню на секунду, но уронил ключи или мелочь, полез за ними… Ой, ну что за глупость! Он же все равно поймет! Я всегда для него как открытая книга, вот только не уверен, хорошо это или пло…       Мобильный завибрировал в кармане, звук усилился, отразившись от пола, и я, вздрогнув, глухо приложился лбом о кровать. Про такого подкроватного монстра я бы посмотрел комедию…       На вспыхнувшем экране отображалось имя Антона: я вмиг запаниковал, так и не определился, какой голос собираюсь изобразить — веселый или сонный, и в итоге ответил точно бы после целой бутылки вина.       — Ты… — запнулся Антон. — Ты в порядке?..       — Да! Да, я…       …«пил»? «Спал»? «Работал»?.. Нет, в последнее он точно не поверит…       — …я уже дома.       — Не рано?..       — Я… Извини, я еще не придумал, что тебе соврать. Спроси меня еще раз через пару часиков.       Он кратко выдохнул в динамик — я практически увидел ироничную улыбку на его губах, сомкнувшиеся веки, нахмуренные брови.       — Сможешь заехать за мной? Уже стемнело, Паша хочет нас с Везунчиком проводить до дома, а если он окажется у парадной, обязательно зайдет и в квартиру…       — Я понял: атмосфера будет не из приятных, раз я здесь. Скоро буду.       — Спасибо. Люблю тебя. Будь осторожен.       Я пробормотал в трубку: «И я тебя…» Разговор подозрительно быстро окончился. Значит, Антон думал, что я до сих пор со своей семьей?.. Не позвонил бы с просьбой подняться из-за стола, не желая отрывать. И это ободряющее прощание…       Я предчувствовал неладное, но не мог же заставить Антона добираться домой в одиночку. Из Везунчика такой же свирепый защитник, как из меня… хороший сын?.. Приемлемый брат?.. Пример для подражания?.. Нелепо выползя из-под кровати, я поспешил в ванную комнату, чтобы умыться. От соли кожа под глазами покраснела, болезненно натянулась — прикосновения обжигали. Но ничего, когда прибуду к дому Влада, от моей позорной слабости не останется ни следа. Подумать только, относительно «не за горами» тридцать лет, а я — ревел… Хотя разве можно быть слишком взрослым для человеческих эмоций?..

***

      Остановившись у нужного дома, я позвонил Антону; стоял, задравши голову в ожидании, будто на несуществующем балконе вот-вот должна была объявиться моя несравненная Джульетта.       — Выходи с Везунчиком — я уже здесь, — сказал я, как только длинные гудки умолкли.       — Нет, поднимись к нам, — получил я в ответ доброжелательный приказ и остался один на один с вернувшимися гудками, на этот раз короткими и частыми.       Перезванивать и спорить не было смысла: скорее материки вновь сольются в Пангею, чем Антон уступит мне хоть в чем-то. Столкновение наших мнений и желаний — настоящий бой для него. Так что послушной собачкой на бесконечном невидимом поводке я зашел в чистенький подъезд, поднялся по лестнице, единожды позвонил в квартиру. Дверь распахнулась резко, как пасть голодного зверя, и на секунду я, туго соображающий — выплакавший серое вещество мозга, решил, что ехал за Антоном слишком уж долго! — но передо мной стоял Влад. Недостаток освещения на лестничной клетке и в прихожей стирал те немногие черты, коими он отличался от сына.       — Здравствуйте, я за Антоном… — попытался промямлить я, но сильная рука бережно затянула меня за локоть в квартиру.       — Ну-ка заходи. Снимай пальто.       Безропотно подчиняясь с выразительной кислой миной, я заметил краем глаза Антона, выглядывающего из-за угла. Ну разумеется, открой он мне дверь, еще существовал бы хоть какой-нибудь шанс, что я вскоре окажусь на улице, однако с уверенным повелительным голосом Влада мне не тягаться…       — Я не совсем понимаю, зачем раздеваюсь…       — Иди давай. — Влад вытянул пыльное пальто из моих окоченевших пальцев, чутка отряхнул, сам повесил его на крючок и мягко подтолкнул меня в спину.       На просторной кухне, совмещенной со столовой и озаренной ярким, но приятным глазу электрическим светом, за столом сидел Павел. Как и всегда, он виделся мне угрюмым, и все же без малейших сомнений сказать было сложно, всегда он такой или именно мое присутствие по эту сторону входной двери наполняет его жизнь вязким бурлящим раздражением. Антон тоже юркнул за стол, отодвинул соседний стул, стоящий ко мне спинкой, даже похлопал по сидушке, приглашая присоединиться. Только его жест сработал совсем на другого гостя этого дома.       Позади меня раздались тихие скорые шажки, и едва я обернулся, в бедра уперлись тяжелые передние лапы. Везунчик смотрел на меня снизу вверх, затягивал в космос совершенно черных глаз, то ли отражая мою тоску, то ли показывая, как сам он за столь краткое расставание — соскучился!.. Я улыбнулся ему, сперто выдохнув, на грани всхлипа вздохнув. Взяв за лапы, опустился на корточки и обнял Везунчика вокруг шеи. Когда-то невероятно давно я так же искал утешения у всякого своего питомца… От мягкой шерсти исходило тепло, ледяной мокрый нос пытал шумным дыханием ухо: от щекотки я хотел рассмеяться, но слабую веселость потеснили остатки застрявшего в горле плача, и я взвизгнул так, как Везунчик никогда бы не смог.       — Изв… — не сумел спокойно я сказать даже это, прикрыл рот рукой и быстрым шагом без спросу направился к ванной.       Влад мог нагнать меня в ту же секунду, но остановил лишь у двери, как можно дальше от Антона и Павла, отчетливо видящих нас, вежливо молчащих. Практически силой меня уткнули носом в чужую рубашку, и руки мои сами собой сомкнулись на спине Влада, как и его на моей. Он гладил меня по лопаткам, похлопывал, проговаривал ничего не значащие слова, тем не менее заполняющие брешь в ненадежной плотине.       — К-кажется… — чтобы слышал меня только он, прошептал я, — у м-меня больше нету семьи…       — Есть, — так же тихо ответил Влад, немного покачиваясь со мной, словно утешал ребенка. — Всегда — есть.       …После очередного умывания садиться со всеми за стол было стыдно и страшно. Я не смотрел никому из присутствующих в глаза, сбивчиво благодарил всякий раз, как на тарелке оказывалась новая еда, а в стакане — сок. Под окном хрустел и чавкал собачьим кормом Везунчик, Павел рассказывал партнеру и сыну про рискованные приключения в джунглях, и слушая вполуха, я искренне жалел, что это — жизнь, а не сюжет для моей книги; выдавать чужие, без прикрас, подвиги выживания за плод своей фантазии — бессовестный плагиат.       В обществе этих людей я позволял себе забываться, допускал, что хотя бы в одной из триллиона параллельных вселенных у меня могла быть такая семья. О настоящей же семье… не хотелось тогда вспоминать, чтоб не подсолить изумительный покупной тирамису слезами.       Я думал, мы втроем уйдем восвояси после званного обеда, и в который раз ошибся. Антон сказал, что я должен остаться с ночевкой, — я вежливо отказался; Влад повторил то же слово в слово — и я, сдавшись, его поблагодарил… Счастливый Антон умчался в комнату, Влад убрал посуду со стола: я остался сидеть напротив Павла, зажавшего в пальцах зубочистку. Громко сглотнув, я пропихнул вниз по горлу признание того факта, что зубочисткой можно сотворить великое множество актов жестокости, была бы фантазия. Губы Павла разомкнулись — он уже почти произнес то, что захотел высказать, едва меня увидел, как вдруг вернулся Антон и, ухватив за ладонь, потащил к себе в спальню.       Я покидал кухню, искренне веря: что бы ни желал донести до меня Павел, возможность сделать это он сегодня-завтра найдет…