Совсем не мечта!

      Я добрался до спальни еле-еле: будто пораженный взглядом Горгоны, чувствовал, как ноги мои каменеют, подчиняются хуже и хуже, болезненно тяжелеют, и я прирастаю к полу. Исписанный проклятиями школьный дневник стал продолжением руки, обратился вместе с тем в неподъемную гирю…       Антон же, наоборот, был спокоен и расслаблен. Отвлекшись во время переодевания на переписку с Лизой, он плюхнулся на застеленную постель в одном только нижнем белье; экран смартфона облучал чужой исповедью лицо, сосредоточенное, заинтересованное, но не хмурое. Он и ухом не повел, когда я вошел в спальню, оглянулся лишь тогда, когда пальцы его закончили выплясывать по экранной клавиатурке. Сперва, взглянув на меня, он встревожился, но едва приметил дневник, устало выдохнул в подушку, мысленно укоряя себя за беспечность.       — Антон, что это?.. — убитым голосом спросил я. Был бы рад отбросить дневник прочь, но, похоже, бумажная обложка и моя похолодевшая кожа слились воедино на молекулярном уровне.       — Просто дрянная шутка. Положи туда, откуда взял…       — «Дрянная шутка»?! Ты читал вообще?!..       — Сложно не заметить, когда записываешь домашку… — слишком невовлеченно хмыкнул он, и я, расплескивая закипающую злость не на него, встряхнул проклятым дневником.       — Антон, это не мелочь, на которую разумно глаза закрывать! Меня и раньше шокировало то, с какими ублюдками бесчестными ты ведешь свою сугубо личную войну, но это уже переходит всякие границы! Да Господи, что я несу! Связывание скотчем в пустом классе — уже преступление и дикость!..       — Я разберусь, — за щитом непробиваемого спокойствия отмахнулся Антон, отложил мобильник на тумбочку и потянулся по-кошачьи как ни в чем не бывало. От демонстрируемой им несерьезности у меня пар был готов повалить из ушей!       — Здесь не только грязные, отвратительные, мерзейшие оскорбления!.. — Машинально я пролистал дневник, пусть и совершенно не желал вновь это видеть. — Угрозы, Антон… С этим нужно обратиться в полицию…       Он громко фыркнул с подушки, и я сжал дневник в кулаке так крепко, что обложка затрещала.       — …да хотя бы директору показать, чтобы она и учителя разбирались с этими выродками…       — Марк.       — Что?!       — Пойми меня правильно. Ты мне не отец. Ни один из двух отцов, — так же монотонно поправился он.       — Тогда это, — тряхнул я дневником, — должно попасть в руки Влада и Павла…       — Не смей! — Антон вскочил с кровати; маска хладнокровия осталась лежать на подушке. Настойчивые стеклянные руки вытянули из моих плавящихся пальцев дневник. — Не надо. Если мне потребуется помощь, я сам к ним обращусь…       — Ой, да ладно! — вспыхнул я — на этот раз сарказмом.       — …но если ты это сделаешь без моего разрешения, то лишь покажешь, как мало доверяешь мне, не видишь во мне взрослого, самостоятельного, ответственного, разумного человека — личность.       Он снова говорил тихо, осторожно, словно по тонкому льду ступал, и его тактика вкупе с верными словами, к сожалению, сработала: пожар в моей черепной коробке затухал, в венах переставала бурлить кровь, ранее превращенная в обжигающий глинтвейн. Я смотрел в глаза любимого человека, обездвижившие меня, подчинившие, ведь их обладатель прекрасно знал, каких клавиш необходимо касаться…       — Да ты же мне руки связываешь, Антон… — взмолился я.       Теплые губы в качестве ободрения прильнули к щеке, рука обвила шею, но ласка не могла заставить меня позабыть о том, какими именно посланиями размалеваны страницы дневника, спрятанного у Антона за спиной…       — Тебя ждет сюрприз… — сладко проговорил он.       — Мне хватило предыдущего с лихвой, — угрюмо ответил я.       — Нет, это будет сверхприятный сюрприз.       Его телефон возбужденно пиликнул. Выпустив меня из объятий, Антон добежал до тумбочки, глянул на экран и принялся быстро одеваться.       — Иди, открой дверь. Я выйду, как буду готов «встречать гостей».       Гостей?.. В недоумении, но с послушанием в крови я отправился в прихожую. Везунчик следил за мной встревоженно: всякое открытие входной двери, если ни у меня, ни у Антона в руках нет поводка, выглядело для пса как неоправданный риск. «В дом же может ворваться кто угодно! Одумайтесь, глупые люди! — кричала его напряженная поза, а печальные глаза добавляли вполголоса: — Мы все обречены…»       Я открывал замок настороженно, видать, заразился собачьим недоверием. Медленно распахнул дверь — и тотчас уткнулся взглядом в до боли знакомую макушку. В проеме стояла Лиза с понурой головой, волосы скрывали от меня ее лицо, но сгорбленная спина веселого приветствия не предвещала. Растерявшись, задохнувшись глотком морозноватого воздуха с лестничной клетки, я положил ладонь кузине на плечо, и, наконец, Лиза подняла на меня взор. Неосознанно я шарахнулся на шаг: потекшая тушь поверх покрасневшей вокруг глаз кожи стала слишком неожиданным зрелищем. Лиза шмыгала носом, пусть это и не особо помогало; выглядела столь жалобно, что натянутые струны от моего сердца к чему-то менее осязаемому, заполняющему все тело, — к душе?.. — пронзительно зазвенели.       — Господи, что произошло?..       Как в детстве, я опустился перед ней на колени — на коврик, и юная девушка с душераздирающего объемного портрета ожила: вцепившись в мою одежду, Лиза попыталась поднять меня снова на ноги, что-то бормоча на грани рыданий, но ее слабые (от печали сил не осталось) попытки не увенчались успехом, и она сама упала на колени, держась за меня.       — Это я д-должна!.. На коленях!.. — разревелась она. Лиза честно старалась смотреть мне в глаза, считала, что только так поговорить со мной и будет правильно, но сверкающие от слез ресницы опускались, а черных подтеков на щеках становилось все больше и больше. — Если б-бы не я, ты б-бы не пошел туд-да!.. Прости меня, пожалуйста!.. Так виновата!..       Больше произнести ни слова она не сумела: все звуки, покидающие ее горло, превратились в рев, мелодичный, но разбивающий мое внутреннее стекло вдребезги! Утешая ее как только умел, я гладил сестру по щекам, тщетно стирал с кожи испорченный макияж — только размазывал. В итоге единственное, что пришло мне на ум, это обнять ее, крепко-крепко, чтоб даже легкие не раскрывались полностью, жадные до кислорода. Так, поймав ребенка, которого отчасти вырастил, я покачивался подобно живой колыбели…       Постепенно буря утихала. Ветер больше не выл устами искренней, солнечной девочки, вечером делавшей вид, что все в порядке, — ради маленькой Кати, а ночью — не спавшей под гнетом кровожадного чувства вины, отрывающего от ее нежной плоти кусок за куском с бездушным хищным чавканьем…       — Ты не виновата, слышишь? — шептал я ей на ухо, и Лизины руки благодарно и любяще стиснули меня вокруг пояса. — Мы всегда ссорились, на скандалах и обидах построена наша семья…       …«семья»?.. Я был так слеп… Сфокусировавшись лишь на собственной боли, я совершенно позабыл о переживаниях дорогих мне людей. Непростительный эгоцентризм. Мало того что не вспомнил о девочках, случайных свидетелях отвратительной ссоры, так еще и исключил их из круга семьи, рвясь жалеть себя, раздувать из серьезной проблемы целую катастрофу, неоправданно великую!.. Да, благодаря Владу я узнал, что семья не ограничивается кровными узами: семья заботится о тебе, семья тебя любит; но и родством я связан не только с грубо, бессердечно оттолкнувшим меня братом и незаступившейся за меня матерью. Моя семья также — Лиза и Катя. Разумеется, Антон. Вдобавок Влад. И Везунчик. Павел?.. Страшно думать… Невзирая ни на что, у меня огромная семья, и даже если она не всегда может поддержать меня, как было вчера в случае Лизы, Я должен ограждать ее от невзгод и заботиться о ней.       …Тучи сгустились над моей головой, и, отдавшись потемкам ради во многом простого самобичевания, я забыл, что там, высоко-высоко, по-прежнему горит яркое солнце. Всегда будет гореть, сколь бы ужасная непогода ни затемнила небосвод.       — Я люблю тебя, — улыбчиво вымолвил я, и Лиза облегченно хихикнула мне в обсопливленное плечо.       — И я тебя… Мне надо умыться…       — Идем.       Я проводил ее в ванную, будто мы вернулись лет на десять назад и отправились чистить зубы перед сном — вместе, иначе маленькой Лизе было скучно и тратить время на поддержание гигиены она отказывалась. Лишь мне удавалось заинтересовывать ее, развлекать, превращать рутину в игру или просто приятное совместное времяпрепровождение. Позже с Катей повторилось то же. Я всегда легко находил общий язык с детьми, и Антон в первые недели знакомства стал для меня своеобразным вызовом: трудный ребенок, с которым я смог-таки поладить…       Дети — честные! Хоть спокойно врут, красуясь или сбегая от заслуженного порицания — совсем как взрослые. Детей проще понять: на всякий поступок у них всегда есть мотивы, логичные, понятные и близкие каждому… как те, что определяют всякий выбор взрослых. Вот только если ребенок выкрикнет от избытка эмоций: «Я тебя ненавижу!» — это будет означать злость и обиду, саднящую кровоточащую рану, куда деться от которой — дите элементарно не знает!.. Если взрослый процедит сквозь зубы: «Я тебя ненавижу…» — следом он вырвет твое сердце и выбросит в печь…       Несмотря на стремительное взросление, накопление житейского опыта, Лиза и Антон по складу характера пока еще дети. Увы, этого же нельзя сказать о негодяях, устроивших травлю… Ненависть — плевать, откуда берущая истоки: из зависти, страха или даже подавленного восхищения, — заставляет сердца черстветь, и именно так появляются слишком рано огрубевшие взрослые. Запертые внутри прочнейшей скорлупы, они не усваивают новое, не учатся на чужих и собственных ошибках, варятся в тех куцых негативных эмоциях, которые оказались заточены внутри сферической брони вместе с ними. Даже и не помышляющие выбраться наружу, продолжить развиваться и изучать окружающий мир, они утянут в свою излюбленную желчную тьму любого, за кого зацепятся пустыми глазами…       — Лиза… А с кем именно в школе враждует Антон?       Она перестала сморкаться под шум включенной воды и обернулась вполоборота, раскрашенная потекшей косметикой в значительно меньшей степени.       — Почему ты у него не спросишь?.. — состорожничала она, но, поймав мой снисходительный взгляд, покачала головой, сама поняла сулимое таким подходом фиаско. — Я не уверена, могу ли тебе говорить. Хочу, чтобы все прекратилось! — но не могу: пообещала Антону…       — Лиз, он не справляется. — Она и сама это знала. — Необходимо что-то предпринять, пока буллинг не зашел еще дальше. Ты думаешь, что помогаешь Антону, придерживаясь обещания, но технически покрываешь его обидчиков. И им все сходит с рук.       Я ясно видел, как стрелка ее морального компаса закрутилась с бешеной скоростью, сама бы не указала вновь на прежний курс. Мне удалось подобрать подходящий аргумент, я убедил Лизу отказаться от бездействия — почти, еще чуть-чуть…       — Все в порядке? — прозвучал из-за угла откровенно недовольный голос Антона, и через секунду пасмурное лицо показалось из-за дверного косяка. Лиза ойкнула, продолжила умываться с естественностью человека, разбившего дорогую вазу в безлюдной комнате и отстраненно насвистывающего в потолок, дабы отвести от себя подозрения. — Вы застряли в ванной, я заволновался. Пойдем, — махнул он мне рукой, — дадим Лизе привести себя в порядок без назойливых взглядов. Стоять над душой невежливо.       Стратег, манипулятор, он просчитал каждое слово и лишил меня причин для отказа. Я вышел из ванной с абсолютной уверенностью: Антон не оставит меня с Лизой наедине, не даст выведать хоть что-то о его ситуации. Звонить или писать ей потом будет бессмысленно, так как Антон всего одной фразой, острой, как кинжал, сумеет перечеркнуть мои труды пробраться в Лизину голову; обнесет свою тайну новой, еще более высокой и прочной стеной. Его упрямство и ум привлекательны — воистину завораживают! Но сколько же от них проблем…