Совсем не мечта!

      В рабочем кабинете ощутимо щекотал ноздри запах мокрой пыли. Приятный — когда уборкой занят не ты. Аккуратно поддевая влажную тряпку ногтями, Антон умудрялся загребать пыль с книжной полки так, что и корешки не намокали, и серый снег не забивался под них. От моих же усилий безмолвные жители деревянных стеллажей обычно страдают, так что я нашел в этом оправдание уделять уборке минимум времени.       — Ты вообще хоть когда-нибудь вытираешь пыль?.. — больше поинтересовался, чем проворчал Антон, и я с ухмылкой остановил танец пальцев по клавиатуре.       — Нет, я жду, когда она эволюционирует в способное самостоятельно передвигаться существо и сбежит отсюда. Так менее энергозатратно.       С выражением лица человека, выпившего стакан прокисшего молока, я откинулся на спинку компьютерного кресла, унылым тыканьем пальца стер последнее предложение очередной главы. Полоска-указатель раздражающе мигала, словно азбукой Морзе норовила передать мне прямо в мозг, заросший такой же удушливой пылью: «Ну давай уже, роди хоть что-то!»       — Не сдвинуться с мертвой точки? — обернулся Антон.       — Мда… Как узнал?..       — Помимо отсутствия грохота клавиш? Услышал, как скрипят твои извилины.       — Я хотел поднять тему сближения и прозвищ, — вздохнул я, сложив руки под грудью, — но не знаю, как естественно к ней подвести сюжет…       — Надеюсь, ты имеешь в виду «проблему прозвищ», а не то, что твои персонажи начнут словесно друг друга облизывать?       — У-у, кто-то категорически против прозвищ, судя по тону?       Развеселившись, я повернулся в кресле к Антону, прислонившемуся плечом к книжным полкам. Ранее выжатую тряпку он стискивал так, что с пальцев на пол падали редкие грязные капли.       — Прозвища, придуманные посторонними, в подавляющем большинстве случаев — зло, как и сокращение-извращение имен. Даже если прозвище используется в связке с именем персонажа, оно в итоге все равно бросает тень на всех реально существующих тезок. Знал бы ты, сколько нахальных носов в начальной школе я подправил кулаком из-за дебильных выкриков: «Антошка-Антошка, пойдем копать картошку!»       Из моего горла, не преодолев губы, вырвалось кряканье и пузырем воздуха застряло во рту. На секунду раздулись щеки; я выдохнул в кулак, надеясь, что Антон оценит хотя бы мое старание при провальной попытке подавить этот смешок.       — Ну… а что… — успокоившись с горем пополам, ответил я. — Невинно же… не обзывательство…       — Серьезно? «Маркуша-Каркуша».       — Отвратительно, — за миг проникся я.       — И ведь это действительно еще не дно. Представь, каково в детстве, например, «Маше-Растеряше» или «Ивану-Дураку». Всякие умники дурь понапишут, а живущим после них людям потом страдать.       — Если задумать, бывает еще хуже! Наверное, не так обидно зваться «Иван-Дурак», как «Ванька-Встанька»: последнее вообще стало чуть ли не синонимом «эрекции». Бедные дети, терпящие оскорбления сверстников, — мрак…       — Вот-вот.       — Так, но сокращения имен-то чем плохи? «Тоша»…       С завидной реакцией я развернул кресло, и его спинка защитила мое лицо от противно мокрой грязной тряпки. «Оружие» Антона шлепнулось на пол и тотчас напрудило под себя влагой.       — …звучит мило, — как ни в чем не бывало закончил я мысль.       — Я думал, мы достаточно зрелые, чтобы уважительно игнорировать неприятные слова и обращения, но раз уж ты решил покопаться в этой бельевой корзине, — «соски», — высекло упрямство губами Антона, и от убойного коктейля из звуков, медового тона и образа по моему затылку пронеслась морозная дрожь.       — Не понимаю, о чем ты… — Взгляд с карикатурной отстраненностью блуждал по полу; тело поднялось из кресла само. — Пора перекусить…       Я приблизился к двери. Антон, подобрав тряпку, — за мной.       — А ты куда?.. — встревоженно процедил я.       — Тряпку сполоснуть.       — Тогда ты иди, а я поработаю еще немного…       Я попытался его обойти, но Антон мне такой роскоши не позволил. Просто удивительно! Ему бы с подобным навыком в баскетбол играть в защите!       — Нет, мы вместе пойдем на кухню.       — Ты можешь тряпку и в ванной вымыть…       Антон поднял брови, и этот иронично-угрожающий взгляд мгновенно отбил у меня желание препираться.       Я брел к холодильнику под взором любовника — точь-в-точь под прицелом снайпера, давно решившего стрелять мне в затылок и мешкающего лишь из-за ожидания наилучшего момента. Едва я коснулся холодильника, Антон разомкнул губы — я практически почувствовал это, воспринял неприятным жужжанием тревоги в глубине черепа.       — Мне ведь не показалось — что у меня дома, что сейчас, — вымолвил он, метко зашвырнув тряпку в раковину через стол.       — Хочешь йогурта? — пробубнил я из-за дверцы, служащей малоэффективным щитом против нежелательных речей. Может, если сядет есть, отвлечется от этой темы?.. Или по крайней мере будет реже говорить — с полным-то ртом…       — Нет, спасибо. Объяснишь, что за реакция такая на слова «соски», «сосок»?..       Плечо дрогнуло, не справившись с подобием электрического разряда, подсветившего все нервы разом, и рука вместо коробочки йогурта ухватила сперва упаковку майонеза. Признаться, если бы это избавило меня от предстоящей беседы, я жрал бы майонез столовыми ложками без воды и хлеба. Однако легче локоть свой облизать, чем отбиться от Антона, «взявшего след».       — Это просто странное, неприятно звучащее слово, — не слишком убедительно выдохнул я, усаживаясь с клубничным йогуртом и чайной ложкой за стол. — Может, дело в «с»: очень много «с»!..       — Всего две.       — Две — это немало!..       Я хотел вложить силу в голос, но энергия перепутала рельсы: рука дернула фольгу с избытком энтузиазма, и коробочка, точно живая, рыгнула розовым пузырем! Выстрелившие подобно дроби бело-лиловые капли попали на одежду и кожу, а на стенке коробки медленно расправлялась вмятина от моих пальцев…       Не спуская с меня глаз, Антон прикрыл улыбку ладонью, однако смешки все равно вырывались наружу частым шумным дыханием через нос.       — Как?.. — задал он емкий вопрос.       — Что сказать, — проворчал я, оттягивая от тела забрызганную футболку. — Видать, я настолько потрясающий, что любая еда эякулирует мне в лицо…       Я потянулся к салфетнице в надежде достать до нее, не вставая с барного стула.       — Дай помогу, — предложил отсмеявшийся Антон, и я опустил руку. «Он подаст мне салфетку…» — других вариантов для меня не существовало. Вот только как я мог забыть о том, что напротив сидит, пожалуй, единственный человек, способный удивлять меня на каждом шагу…       Опершись коленями на свой стул, Антон с ногами взобрался на недовольно скрипнувший стол, и тень его, стоящего на четвереньках, накрыла пораженного меня. Я не сумел бы отстраниться, даже если б захотел, — тело парализовало от неожиданности происходящего. Упирающиеся в прохладную столешницу ладони Антона побелели от нажима; его горячее дыхание, достигшее моих ключиц, показалось ледяным в сравнении с раскаленным языком! Медленно — изощренно Антон провел черту по моей коже: по горлу и подбородку к губам. Мы замерли нос к носу. Смотреть в его бледно-васильковые глаза было физически больно из-за недостаточного расстояния между нашими лицами, однако опустить веки или отклониться я не мог — словно грызун, загипнотизированный взглядом змеи… Последние вроде на такое не способны, но Антон стал бы первопроходцем с необычайной легкостью!.. «Первопроползцем», раз речь о змее?..       — Ты отвлекся? — терпеливо спросил Антон.       — Немного…       — О чем подумал?       — Тебе лучше не знать…       …Я скорее загляну в гости к Павлу, чем произнесу в присутствии Антона «первопроползец»: боюсь, этого уровня сумасбродства наши отношения могут не выдержать…       — Закрой глаза, — сверкнула хитреца в бездне его зрачков.       Я послушался сразу (похоже, минувшее с нашего знакомства время безжалостно превратило меня в личного Везунчика для этого человека). Неосознанно я приподнял подбородок, рассчитывая на поцелуй в губы. Тепло их все не находило; я решил уже открыть глаза и проверить обстановку, как вдруг нестерпимо холодное нечто неторопливой лавиной устремилось от ключиц вниз по торсу! Мороз выдавил из легких воздух! Я раскрыл рот внемую, как выброшенная на лед рыба, поднял веки!.. Держа коробочку йогурта перед моим носом, Антон позволял содержимому заполнять пространство между отчаянно протестующей кожей и пропитывающейся сладостью футболкой…       — Да что ж ты… творишь-то?.. — судорожно выдохнул я — так, будто только что вылез из проруби.       — Чтоб не отвлекался…       — С-садюга…       — …и еще для кое-чего…       Он осторожно задрал мою футболку. Без хоть какой-то преграды йогурт начал быстрее сползать по животу, благо тренировочные штаны помешали «зиме из Конфетной Страны» забраться куда не следует. Без слов я понял Антона и стиснул зубами протянутый край футболки. Прогнувшись к самой столешнице, Антон приблизился лицом к моей груди, всей поверхностью языка собрал часть десерта — оставил блестящий след поверх замирающего через удар сердца. Более не слизывая, а только размазывая, он сдвинул холодную массу к левому соску — и лишь тогда со смутившим меня «Сюрп!» впустил меж напряженных губ и йогурт, и затвердевший сосок… Ткань в моих зубах напитывалась слюной; прозвучал тяжелый приглушенный выдох на грани стона. Пусть руки мои и были свободны, я чувствовал себя всецело плененным, предоставленным ему, щедрому на откровенности и ласки. Антон сосал намеренно сильно, и из легкого болезненного дискомфорта рождалось смутное удовольствие, подкормленное зажатостью, смущением, искуственной немотой. С громким чмоком Антон, наконец, отстранился, и расцветшая улыбка на его устах завершила отчасти знакомый мне властный образ.       — Так забавно, — просмаковал он низким голосом, — из твоей груди будто течет фруктовое молоко.       — Раз у тебя такие фантазии, — выплюнул я край футболки, — то нам точно нужно снова наведаться к психологу!..       — Ты попунцовел: смутился и возбудился из-за того, что я поласкал сосок?..       — Хватит говорить это слово!..       — А какие слова и фразы можно? — не прекратил он изощренную пытку. — Я хочу тебя…       — Эту тоже не стоит…       — Может быть, — коснулся уха томный шепот, — сегодня мне вылизать всего тебя?..       — Это уже перебор… — слабея, пробормотал я, практически сомкнул веки в безмолвном согласии…       — Уже до безумия сильно хочу тебе вставить…       Рука взметнулась прежде, чем я, ошпаренный стыдом и соблазном, успел что бы то ни было подумать! — и, создав громкий шлепок, ладошка хлопнула Антона по лбу! На секунду мне показалось, что я сумел найти выход и этого упрямца возможно выключить как раритетный будильник! В следующую же секунду я до взрыва вакуума в груди испугался его молчания и опешенного выражения лица… Но губы его дернулись раз, другой, и Антон рассмеялся, по-прежнему давя всем весом на стол. Я ощутил это незатейливое веселье внутри, под оболочкой из кожи и костей, во всем теле сразу. Не собственные эмоции меня наполняли, а чувства Антона: это ли значит — дышать в унисон?..       Мы склонились друг к другу. Я не спешил привести себя в порядок, почистить одежду, смыть йогурт с живота и груди; Антон не торопился слезать со стола, хотя колени уже знатно ныли. Мы оказались в другой плоскости отношений: в прежней было место флирту, возбуждению и пошлости, в этой — прикосновение лба ко лбу в тишине дремлющей квартиры, в темноте закрытых глаз…       — Пожалуйста, — едва слышно заговорил он, — никогда не называй меня «Тоша»… Конечно, мне всегда с лихвой хватало и отца, и Паши, но… в детстве я частенько представлял: а какого это — жить вместе с мамой… Не потому что в отцах есть что-то плохое, отнюдь! Просто… в книгах, фильмах, песнях — везде! — матерям уделяется такое всеобъемлющее внимание, приписывается непередаваемо значительная роль!.. Это сбивало с толку… Я переносил матерей со страниц и телеэкрана в свою жизнь, «примерялся»… и в какой-то момент решил, что, наверное, она звала бы маленького меня «Тоша»… Но она бросила меня, как только родила, и это окрасило сокращенное имя в неприятные оттенки. Я счастлив с папой и Пашей. И они счастливы друг с другом! — чего не было бы, останься мать в жизни отца! Поэтому я ни о чем не жалею: у меня есть два до сумасшествия любящих меня родителя!.. Но это имя — как напоминание… Неприятно…       — Я все понимаю… — тихо произнес я. — Антон…       Я испытал необходимость закрепить вслух его полное имя — не омраченное историей о предательстве матери… Историей лживой, как показал один из самых страшных дней в моей жизни… Однако Влад прав: легче смириться с тем, что мать от тебя отказалась по глупости, чем с ее чудом провалившейся попыткой тебя утопить…