Совсем не мечта!

      Погруженность в любой вид искусства сопряжена с тягой к драме, и, несмотря на то, что испытал это на своей шкуре далеко не в десятый раз и даже не в сотый, я впервые сумел перебороть внутреннего показного страдальца — потому что с некоторых пор у меня есть ответственность.       Я провел бы многие часы под дверью палаты Антона — без росинки во рту, чтоб добавить фатальности! Так ему стало бы меня жалко, и это недооцененное многими чувство перевесило бы обиду, затмило б ее. А дальше, простив меня в одночасье, Антон делился бы со мной закусками, которые я ему принес, и хотя бы на время восторжествовала б идиллия, кою непонятно когда может разнести в пух и прах отныне ненавистная Англия…       Я мог бы стать персонажем собственной книги, ворвавшись в палату, бросившись на колени перед койкой Антона, слезно начать умолять его о прощении, аккуратно — неосознанно — примешивая в этот сладкий десерт шоколадную крошку все той же спасительной жалости, ведь так любящее сердце оттает скорее…       …Но дома меня ждал Везунчик, не заслуживающий стать жертвой моих театральных истерик. Антон имеет право злиться на меня, потому что я — тот, кто конкретно сглупил (и пока так и не понял, когда пропустил поворот и поехал дальше вслепую). Мои извинения, как и его данное под давлением жалости прощение, не изменят решения Влада. Что я и вынес для себя из походов к психологу, так это то, что застаивание негативных эмоций губительно; злясь на меня, Антон, я надеюсь, выразит заодно и досаду из-за нападения, во время которого дать отпор не сумел…       Нежданно обретенная прагматичность меня радовала, но была весьма недолгой, потому что — вот мой план на ближайшее время, думал я, угрюмо бредя до дома.       Покормить собаку.       Навестить Влада и уговорить его отказаться от поспешного решения.       Уничтожить мерзавцев, посмевших прикоснуться к Антону…       Тяжело дыша, я сжал в карманах кулаки, и ногти болезненно впились в ладони. На обочине сознания по заснеженной поляне, окруженной частоколом черных стволов, будто в клетке туда-сюда метался волк с горящими от голода глазами… Направить вскипевшую из-за событий сегодняшнего вечера ненависть на Влада я не мог, на Антона — и подавно, на себя — нет времени, на мне забота о другом живом существе. А потому выбор, как мне казалось, очевиден…       Квартира была настолько тиха — как глубоко спящее чудовище, в огромных кишках которого я бесцельно бродил, — что беззвуковой вакуум притягивал крики Антона, выгоняющего меня из палаты, заполнял ими каждую комнату. Эхо болезненных воспоминаний отпугивали лишь редкий стук когтей Везунчика по полу да позвякивание ошейника, когда пес потряхивал сонной головой. Точно плод моего подсознания, что обрел материальную форму и личную волю, Везунчик сунул нос за каждую дверь, вернулся ко мне, на кухню, и опустил пушистый зад посреди комнаты.       — Он сегодня не будет здесь ночевать, — впервые за последние часы заговорил я, и пес с тяжким вздохом прилег, как если бы понял меня.       Обычно он выбирает комфорт и спит на диване или в своем лежаке; в непривычном для него лежании на полу я видел отблеск тоски — потому что сам с удовольствием дожидался бы Антона, валяясь на паркете днями напролет, омываемый хандрой…       Пока Везунчик хрустел сухим кормом, я сидел возле его миски, прижавшись спиной к холодной, как и все в этой квартире, стене, механически укорачивал хлебец и пытался зацепиться хотя бы за одну самую незначительную мысль. Но все бесполезно. Когда я только-только познакомился с Антоном, в его отсутствие не мог написать ни строчки, — теперь же молчание в мысленном эфире перекинулось на всю мою жизнь, не ограничилось творческой сферой. Что я буду делать, когда он уедет в Англию?.. Семимильными шагами я начал приближаться к осознанию того, о чем предупреждал меня, кажется, еще психолог из школы Лизы и Антона: либо он говорил о губительности созависимости, либо я додумал это сам, вытеснив со временем суть его реальных слов… Не помню… Не помню, когда нормально в последний раз ел. Не помню, отсыпался ли вообще. Не помню, когда искренне улыбался и ощущал счастье. Тягостные переживания отодвинули великолепное вчера далеко-далеко и оставили меня посреди темного ночного леса, дремлющего под толстым светящимся девственной белизной одеялом: только холод, завывающий ветер, я — и рычащий волк…       Как тяжеленную плюшевую игрушку, я затащил Везунчика в постель и кое-как заснул, чувствуя ладонью размеренное биение преданного сердца. Свою подушку я отдал Везунчику, лишь бы не мешалась; зарылся носом в подушку Антона и только наполняя легкие ароматом его шампуня, сумел самую малость отдохнуть. Не без кошмаров, конечно. Без монстров и крови. Но лучше бы так, чем раз за разом слышать заслуженные обвинения из уст любимого человека и наблюдать, как его самолет теряется среди облаков…

***

      Из-за тревожной ночи я смог проснуться только днем — и то потому, что Везунчик, снисходительно терпящий с самого утра, попросил вывести его, наконец, на прогулку. По возвращении домой я опустошил бутылку питьевого йогурта лишь из вежливости — чтобы не смущать собеседника китовым воем желудка. И этим собеседником сегодня должен был стать Влад…       Я ехал к нему домой, даже не пытаясь подобрать слова, набросать аргументы, способные переубедить его увозить сына прочь из гомофобной страны!.. Последнее я подумал с издевкой, хотел гипеболизировать мнение Влада о России, — но ведь так оно и есть… Да, времена стремительно меняются, и сейчас людей с нейтральным или позитивным отношением к представителям ЛГБТ в разы больше, чем в начале 2000-х, однако на фоне всей федерации это все равно капля в море… Я понимал логику Влада и, быть может, по этой причине не мог родить ни одного аргумента… Все сведется к тщетному канючинью с моей стороны!.. Но если я не попробую уговорить его оставить Антона в России, косвенно откажусь от любимого человека…       После первого же звонка в дверь Влад отворил ее угрюмо.       — Я знал, что ты придешь, — с сочувствием вздохнул он и удалился на кухню.       Раздевшись, я прошел за ним. Влад стоял над раковиной, в которой размораживалось мясо. Пасмурное небо вместо света бросало в окна тень, и в ней потонула просторная комната, обесцветилась и поникла.       — Хочешь выпить, перекусить?       — Нет, спасибо… Вы ведь знаете, зачем я здесь…       Он указал мне на стул, сам остался на месте. Расстояние между нами напоминало о разнице приоритетов, а тихо роняющее кусочки льда мясо — о холоде предстоящего разговора, абстрагированности от теплых отношений.       — Хоть ты-то должен понимать, что я так поступаю не из гадости. За вчерашний вечер я уже выслушал, какой я злопамятный, хватающийся за любую возможность отомстить, ведь когда Антон хотел уехать, я не соглашался, а теперь насильно увезу его отсюда; какой бессердечный диктатор, вбивший в голову абсурдную идею и нежелающий считаться с чужими чувствами и желаниями; навязчивый родитель, душащий ребенка, отказывающийся принимать его взрослость и самостоятельность…       — А где Павел?.. — совершенно невпопад спросил я.       Я вспомнил его не от страха за себя. Владу необходима была поддержка, откровенно переживающему из-за ссоры с сыном, — а кто может утешить и ободрить лучше, чем любимый человек?.. Влад понял меня верно, уперся обеими руками в столешницу, потупив взор.       — Он в командировке, знает о случившемся в общих чертах. В школьные годы он видел, как мне доставалось на почве той же гомофобии, очень лицемерной, и я не хочу, чтобы ему было больно еще и за Антона.       — Почему не перевести его в другую школу? — сорвалась с языка по-детски наивная надежда. — Проблема ведь не во всех учениках, а в небольшой группке тупых кретинов!..       — Марк, если ты, ведя машину, попадешь в аварию, покалечишься, но выживешь, то будешь и дальше кататься, никакие выводы для себя не сделаешь? Помнишь, я рассказывал, что когда Антон был совсем маленьким, Паша разбился на машине, отделался переломом ребер и обеих рук? Я не фанатик одной идеи, прекрасно понимаю, что не все машины — сущее зло! Но я потребовал, чтобы Паша больше никогда не садился за руль и вообще старался проводить в машинах как можно меньше времени: пусть это не намного увеличило его шансы на долгую здоровую жизнь — с его-то экстремальными хобби и работой в том же стиле! — просто мне так спокойнее. Было бы идиотизмом не сделать выводы и забыть о случившемся. То же касается и Антона сейчас: я не хочу потом стоять у его гроба, зная, что моего ребенка запытали до смерти, тогда как я мог предотвратить это, вынеся для себя что-то из событий вчерашнего дня. Пусть он ненавидит меня, если ему так больше нравится, но он будет ненавидеть меня долгие-долгие годы — он не погибнет.       Я сглотнул душащий ком в горле, опустил глаза в стол, так как смотреть на Влада больше не мог, а вытереть повлажневшие ресницы означало бы открыто проявить слабость. Обычно в обществе Влада она была уместна, но не когда он так духовно силен, не когда жертвует завидно теплыми отношениями с Антоном, лишь бы его уберечь. Влад во всем прав… А я — эгоистичный ребенок, требующий вернуть его игрушку… Антон еще может быть таким, но мой возраст лишает подобной роскоши…       — Как думаете, сегодня он захочет меня видеть?.. Опасаюсь разозлить его еще больше, приехав…       — Не знаю, — неожиданно игриво пожал Влад плечами. — Думаю, тебе нужно спросить у него, — и кивком указал на дверь спальни Антона.       — Он дома?       — Конечно, физически он же в порядке.       — А психологически?..       — А психологически — он подросток. Они никогда не бывают в порядке, — усмехнулся Влад и взялся за большой нож. — Будь с ним предельно честен. Как и с собой.       Я слез со стула плавно, точно бы во сне, направился бесшумно к двери. Я знал, какую прекрасную светлую комнату увижу, полную мебели и личных вещей, но столь же был уверен, что в душе Антон вновь оказался среди голых бетонных стен, на матрасе — напротив сумки и чемодана, поставленных на этот раз у двери совсем не им самим…       Рука замерла в считанных сантиметрах от древесины — я передумал стучать; зашел в комнату тихо — точь-в-точь Везунчик, виновато понуривший голову, ведь нашкодил у входа. Антон лежал поверх постели, отвернувшись к стене, обняв себя руками за бока. На краю письменного стола засыхали бутерброды с колбасой и свежими овощами, зря занимал пробковую подставку стакан апельсинового сока. Хозяин спальни попытался вздохнуть наиболее холодно и отстраненно, однако тело предательски дрогнуло — и получился отчетливый всхлип. Как ножом по сердцу… Подойдя к кровати вплотную, я опустился на колени, чтобы быть ближе к родному плечу, дотронулся кончиками пальцев. В голове крутились на повторе пустые оправдания: «Я должен был так поступить…», «Я хотел сделать как лучше…», «Как бы ты поступил на моем месте?..» — от них стало бы спокойнее мне, но никак не Антону. А что нужно ему?..       — Я все исправлю, — вымолвил я, и он вздрогнул: думал, это отец навестил его в который раз за сегодня.       — Как это вообще возможно исправить?.. — Он говорил в подушку, пряча от меня покрасневшее, чуть опухшее по вине слез лицо. Хорошо, что плачет… Хотя бы не держит в себе…       — Я не могу заставить Влада изменить решение. Да и, наверное, с ним отчасти согласен по поводу твоей безопасности… — Прежде чем я продолжил, Антон успел осуждающе фыркнуть, и я позволил губам растянуться в умиленной полуулыбке, набрался смелости сжать его плечо сильнее и трепетнее. — Но тогда выход из ситуации очевиден: я поеду с тобой… Я и Везунчик.       Скрипнула кровать: Антон обернулся, приподнявшись на локте, и я разглядел в его глазах изумление настолько же отчетливо, насколько он в моих — тревогу, но решимость.       — Ты что, готов переехать в другую страну из-за человека, с которым познакомился около полугода назад?..       — К моему глубокому несчастью, этим человеком оказался ты, так что выбора у меня больше нет.       Он повернулся ко мне полностью, медленно обнял, прижался щекою к щеке. В этой нежности не было радости — Антон не верил мне до конца, с опаской ступал вслепую по то и дело хрустящему льду.       — Сейчас у тебя есть последняя возможность отказаться. Если потом скажешь, что не сможешь поехать, я уже тебя не прощу… Ты-то уж точно должен понимать, что это такое — быть обнадеженным и сразу за тем полностью разбитым…       — Ну а что меня здесь держит? Да и Англия недалеко: отсюда до Лондона можно доехать на поезде с двумя пересадками…       — Или быть нормальным человеком и полететь на самолете, — заметно веселее вставил Антон, дыша прямо в ухо.       — Я боюсь летать: в автоаварию попасть не так пугающе, как застрять в самолете, терпящем крушение; с «Титаника» спастись шансов в разы больше, чем выжить после падения самолета…       — Но чаще люди в лотерею выигрывают, чем погибают в авиакатастрофе.       — Что сказать, не один наш пес — «везунчик». Так что, пожалуй, обойдусь поездом: живописные пейзажи за окном, умиротворяющее и ностальгическое «чу-чух-чу-чух» — вспомню детство!       — Тогда и я выберу поезд… — мурашками пробежал его шепот по шее. — Одно купе… одна полка по ночам…       — Ты, видать, не ездил на поездах, раз полагаешь, что на полке уместятся двое мужчин.       Он выпустил наружу смешок, а вместе с ним и горечь досады, ныне уже неактуальной. Мы лежали на кровати, строя планы на поездку и само пребывание в Англии, о которой имели довольно-таки мало представлений, не основанных на сериалах и фильмах; держались друг за друга, как будто могли потеряться на этом большом одеяле; поцелуями подменяли воздух. Я уговорил Антона поесть, и, наконец набив желудок, он очень быстро заснул. Я оставил ему записку, мол, отправился к Везунчику, приходи домой, когда посчитаешь нужным, и покинул залитую закатными лучами спальню.       Влад по-прежнему был на кухне, но уже за обеденным столом, помешивал чай, набирая сообщение в телефоне.       — Хочешь выпить, перекусить? — заботливо повторил он.       — Нет, спасибо. Антон впихнул в меня один бутерброд — зато остальные съел сам и теперь спит.       — Это хорошо. Спасибо.       Невзирая на то, что взгляд его был прикован к экранчику, я чувствовал его внимание всем существом! Сделал шаг к входной двери, но тотчас запнулся.       — Вы ведь знали, что я решу поехать за ним, куда бы Вы его ни увозили?       — Разумеется, — вздохнул Влад, погасил экран и положил мобильный на стол. — Вы оба больны в самом лучшем смысле этого слова. И все прекрасно до тех пор, пока вы можете быть рядом друг с другом, однако что будет, если ваши планы нарушатся?       — Я все равно поеду за ним, что бы ни произошло, — уверенно сжал я кулаки.       — «Не говори гоп, пока не перепрыгнешь», — ответил Влад, но кивнул и этим расхождением слов и жестов окончательно меня запутал. — Далеко не все от нас зависит. К примеру, ты можешь умереть — и как Антон, привязавшийся к тебе до безумия, будет с этим справляться, скажи мне на милость? Это крайность, конечно, но как пример хороша…       Я открыл рот, чтобы переспорить не столько Влада, сколько ту рациональную часть меня, которая во всем была с ним согласна, как вдруг позвонил телефон. Первым же делом я окинул взором мобильный Влада — тот крепко спал, значит, это мой горлопан нежданно проснулся.       — Извините, — обронил я, выудил телефон и принял вызов. — Слушаю.       — Марк… — неприятно всхлипнула мать.       Солнце, пылавшее в моей голове после примирения с Антоном, мгновенно остыло, и необъятный булыжник ухнул по горлу вниз, с кошмарнейшим грохотом приземлился прямо на сердце, не оставив от него ничего…       — Ч… Мам, что случилось?..       — Ты нужен дома… Приезжай как можно скорее…       Она повесила трубку, но я все равно успел разобрать начальную ноту глубокого плача. Что могло случиться?.. Что с моей мамой?.. В панике я спрятал телефон — попал в карман с третьего раза.       — Вы — Дьявол… — напряженно выдохнул я, без спросу подорвался к графину с водой, влил в первый попавшийся стакан и осушил его разом! — чтобы руки перестали дрожать.       — Жаль, если что-то случилось, — искренне посочувствовал Влад. — Но я не науськиваю несчастья. Жизнь — вот кто истинный дьявол. А я лишь научился ее подлости считывать; с возрастом приходит. Будь осторожен.