Совсем не мечта!

      Внутри тесной душной темной головы разрастался чудовищный атомный гриб, а я, как старший, обязан был не только не поддаваться ему, избегать паники, но и найти какой-то выход из сложившейся ситуации. В подобных условиях одномоментно осознаешь, что разговоры об отсутствии правильных и неправильных решений — насквозь лживы, искуственны. Остаться дома, переждать бурю, словно простуду или легкий ГРИПП, — плохое решение. Вызвать скорую помощь (иначе до больницы в таком состоянии Антона нормально не довезти) — решение верное.       Слезы любимого человека выбили почву у меня из-под ног: кажется, раньше я плачущим его и не видел, по крайней мере не с такими болью, отчаянием, бессилием!.. Точно маленький ребенок, он на словах сопротивлялся моим заверениям, что связаться с медиками необходимо, однако всего-то и требовалось — сказать:       — Я не даю тебе выбор, а ставлю перед фактом.       Он кивнул, отрывисто всхлипнув. Я отправил его в ванную смыть кровь с лица и рук — нуждался в расстоянии, но оно не помогло сформулировать нормально суть произошедшего в коротком телефонном разговоре. Я думал, знаю, что случилось, понял все сам, вот только внутренне сопротивлялся такой правде всеми фибрами души и, наверное, поэтому заявил лишь то, что по-другому госпитализировать больного не удастся: в машине скорой он будет лежать, а в общественном транспорте подобное проблематично устроить.       На несколько часов мое лицо превратилось в стальную маску. Усилием окрепшей воли я даже сумел преодолеть тошноту от стремительной, но рваной поездки в машине скорой помощи. Уверенно держал руку Антона, холодную по вине нервотрепки и испуга, — мне было глубоко плевать, как могут отреагировать на это врачи скорой, посетители и медперсонал больницы. Им тоже было плевать. Ситуация не та, чтобы интерпретировать поддержку в гомо-ключе: отчего-то обнимать плачущего больного человека, целовать в висок и стискивать его пальцы ничуть не зазорно, не странно, но стоит ему выздороветь — и людям одного с ним пола тотчас надо дистанцироваться, иначе слухов не избежать.       Антон не пустил меня в кабинет, а после, выйдя оттуда с весьма спокойным пожилым врачом, без меня ушел за еще одну белоснежную дверь. Следом — за третью, где уже в обществе молодой женщины-специалиста провел минут двадцать-тридцать. Я места себе не находил, полировал подошвами посвистывающий кафельный пол. Знал: стоит занять любое из полусотни свободных металлических сидений — и я утону в свинцовых бурных водах…       Покинув последний кабинет, Антон не смотрел в мою сторону; улыбчивая полная медсестра в возрасте неторопливо увела его куда-то по велению женщины-врача, а сама она подошла ко мне и, дождавшись исчезновения Антона за углом, заговорила:       — Значит, так, — устало вздохнула она, — батарейки мы извлекли, рек…       — Что, простите?..       — Батарейки, — повторила она и по моему ошарашенному выражению лица догадалась: — Он не сказал Вам, в чем дело?       — Нет, он… пришел домой побитый и рыдал… Признался, что не может сесть… — Мой голос дрогнул, между строк я умолял врача меня обнадежить.       — А… — Ей потребовалась секунда-другая, чтобы расставить все по полочкам. — Следов сексуального насилия нет, если Вы об этом…       — Слава тебе, Господи… — простонал я в ладони, наступая на горло пульсирующей боли в висках.       — …С горем пополам извлекли две батарейки «D»; в целом ректум не поврежден, но анус будет какое-то время побаливать. Мне мальчик сказал, что следы побоев — от стычки с хулиганами и с предметами в прямой кишке никак не связаны, взял ответственность на себя, мол, экспериментировал по глупости. И пока он так говорит, заявление на напавших написать ему не удастся. Понятно, что тема щекотливая — такое у нас редко «выносится из избы», однако я настоятельно рекомендую обратиться в полицию: к сожалению, в наши дни где физическое насилие, там и высокий риск убийства…       Ослабевшие ноги больше не слушались меня. С металлическим грохотом я обрушился на стул, скрыл подрагивающие губы немеющей ладонью. Доктор понимающе выждала немного и нарушила тишину вновь:       — Вы ему кто?       — Д-двоюродный брат, — солгал я, на мгновение вспомнив Лизу.       — Он несовершеннолетний, так что мне необходимо увидеть его родителя. Он сказал, что их длительное время не будет в городе и Вы за ним присматриваете, однако если у Вас есть возможность связаться с его матерью или отцом, сделайте это.       И без ее слов я знал, что придется так поступить. Ситуация вышла из-под контроля… Силясь вытянуть из Лизы информацию, я пугал ее ответственностью за здоровье Антона, укорял за молчание из принципа, в то время как сам поступал даже хуже: я — взрослый, обязан был думать своей головой, а не поддаваться чужому подростковому гонору. Если бы я с самого начала систематически сдавал Антона Владу, вероятно, подобного бы не произошло…       Я искал имя последнего в списке контактов, внутренне дрожа от страха. Невозможно было представить, как отреагирует искренне любящий своего ребенка отец, узнав о таких аспектах жизни сына, но пугало меня не это. Ненароком найдя во Владе эталон родителя, я боялся разочаровать его и потерять иллюзию отца…

***

      Приближающиеся шаги подменяли мне частые удары сердца. Все это время я бы мог подождать в палате, но мысленно ссылался на отговорку: «Антону нужно побыть одному…» Возможно, именно сейчас ему требовалась моя рука, теплая, надежная, ни за что не отпускающая его ослабевшую ладонь!.. Вот только я боялся получить от него тридцать сребреников… И чувствовал себя ужасно еще и из-за разделяющей меня и Антона стены.       По телефону я признался Владу во всем. Начал с того далекого полузабытого вечера, когда Антон не вернулся домой, а, отправившись на поиски, я нашел его в классе — обездвиженного скотчем. Я упомянул про все те разы, когда склоки со школьными хулиганами Антон подавал как шутку или мелочь, над которой он, великий решатель проблем, возвышается!.. О разбитой губе, дневнике, исписанном матом и проклятиями… И, подобравшись к нынешнему дню, практически потерял голос. Я докладывал чуть ли не шепотом: о возвращении Антона, его состоянии и словах, следом — как можно скорее, пока Влад не успел надумать лишнего, как сделал я, — передал, что поведала врач, и к концу предательского доноса, завершившегося колючей пустышкой «С ним все хорошо, не волнуйтесь!..», я чувствовал каждой клеточкой тела едва сдерживаемую ярость огорошенного чудовищной правдой отца… Он спросил лишь одно, и то, в стальной утвердительной форме:       — Адрес.       Я назвал сбивчиво, желая добавить вдогонку о том, как мне жаль, однако Влад повесил трубку.       …И вот теперь… я видел его, широко шагающего по коридору, приметившего меня у двери палаты сразу, как только вылетел с пахнущей хлоркой лестничной клетки… и не представлял, как отныне смотреть ему в глаза…       Между нами оставались считанные метры, Влад не сбавлял скорость, глядел на меня — шел не к двери, а целенаправленно к косвенному пособнику унизивших его ребенка подлецов!.. Я сжался, в смирении, с сожалением и страхом понурил голову! Широкая пылающая ладонь опустилась на мой затылок тяжело, притянула, и я, изумленный, уткнулся лбом в его волевое плечо. Куртка была холодная, так что я смог чуток остудить плавящуюся кожу лица, залитого стыдом и виной.       — Простите… — пролепетал я, остановившись в полушаге от того, чтобы разрыдаться как ребенок.       — Держи себя в руках, — произнес Влад, потрепал по волосам и отступил. Быть может, понял, что в теплых объятиях я растеряю последние крохи самоконтроля. — Надеюсь, хватило ума не появляться перед ним в таком виде?       — Я не заходил… — утерся я рукавом. — Он не в курсе, что я все рассказал Вам…       — Ничего, сейчас узнает. — Прежде чем скрыться за дверью, Влад сунул мне в руку купюру: — Внизу автоматы — купи себе поесть или кофе.       Захлопнулась дверь, но за мгновение до этого в безлюдный коридор просочилось едкое безмолвное удивление Антона, потому как увидеть этого посетителя он никак не ожидал…       Я брел от палаты прочь на одеревеневших ногах. Затылок ныл — совсем как в детстве, когда я заранее понимал, что сейчас родители начнут орать друг на друга. Но, как и всегда, скандала не последовало: голос Влада был громок и суров, однако с криком и рядом не стоял, как и с попытками словесно унизить, подавить. И все же любые скандалы тяжело переносить, даже уважительные и совсем не травмирующие.       В ближайшем автомате на нижнем этаже я выбирал не то, что сам любил, а то, что обязательно понравилось бы Антону. Влад дал мне деньги не для того, чтобы я набивал желудок, а чтобы успокоился, пришел в себя. Мое спокойствие напрямую зависит от состояния Антона. Поэтому — с маленькой охапкой закусок в ярких упаковках — я неторопливо возвратился на пост у двери. Из-за нее слышались нечленораздельные реплики: Влада — Антона — Влада — Влада — Влада. Наконец, когда он закончил отчитывать притихшего сына, зазвучали шаги, ручка щелкнула, опустившись, и в открывшийся проем порывом предгрозового ветра устремились слова:       — …Я все сказал.       Влад захлопнул дверь, замер перед ней в коридоре, глядя в никуда; на висках пульсировали жилы. Я хотел спросить, все ли в порядке, но вопроса дебильнее сейчас не сыскать! Оттого я молча стоял рядом с Владом, бесшумно дышал — да и думать старался потише.       Куски невидимого льда с треском упали на кафельный пол. Оживший Влад скованно кивнул мне, то ли говоря таким образом «Увидимся!», то ли — «Не прощаюсь…»       …и ушел.       Я мялся под дверью какое-то время. Не так-то просто превозмочь себя и предстать перед взором человека, доверие которого ты — пускай из благих побуждений! — но все-таки обманул…       Пора совершать мужественные поступки… Кое-как, ведь руки по-прежнему были заняты снэками, я справился с дверной ручкой и, наконец-таки, вошел в светлую двухместную палату. Под лунными электрическими лучами на постели сидел Антон, обняв колени и прижавшись к ним головой; соседняя койка пустовала. В ненарушаемой ничем тишине я случайно зашуршал оберткой, и Антон медленно поднял на меня глаза, пустые, безжизненные, — под напряженными бровями.       — Привет. Можно?.. — не нашел что получше сказать. — Я тебе тут принес несколько…       — Зачем?.. — мертвым голосом перебил меня он, и я вздрогнул, никогда таким его прежде не слышал.       — Антон…       — Зачем ты позвонил ему?! — в тот же миг сорвался он на эмоции, ошпаривающие пуще кипятка! — Зачем рассказал все?! Лучше в лицо мне выстрелить из пистолета, чем так подло предать и все ему выложить!..       — Да что ты такое говоришь?.. — остолбенел я.       — …Ты даже не понимаешь, что наделал! Уничтожил все, что только можно было! ОДНИМ ЧЕРТОВЫМ ЗВОНКОМ! — Он вскочил с кровати, схватил с тумбочки свой мобильный и что было сил швырнул его в стену! Во все стороны салютом полетели осколки экрана; я выронил на пол хрустящие упаковки, шарахнувшись к двери. — ТЫ — ПАНИКЕР И ПРЕДАТЕЛЬ! ОН УВОЗИТ МЕНЯ В АНГЛИЮ! ТЕПЕРЬ ТЫ СЧАСТЛИВ?!       — Что?.. — опешенно вымолвил я. — Нет, Влад… он не может…       Бросившись на постель, Антон застонал в подушку от боли, но этот вскрик был ничтожным на фоне также вырвавшегося на волю воя, настоящего торнадо из удушающих чувств!       — Уходи!.. — взмолился он, больше так и не показав лица. — Убирайся сейчас же! Не могу тебя видеть!..       Я вышел в коридор, беззвучно притворил дверь в палату, но в мыслях неизменно продолжалась кошмарная песня из несдерживаемых рыданий Антона… Пережитое унижение заставило его плакать, но не рыдать… в отличие от меня…       Мешал дышать застрявший в горле ком. Заполнившие сознание ледяные блестящие рельсы с каждой секундой вибрировали все ощутимее — приближался мчащийся на полной скорости поезд — по рельсам, с которых мне не сойти…       Для меня и Антона это — конец?..