Совсем не мечта!

      За ночь — бессонную, проведенную наедине с нуждающимися в лечении книгами, — под кожей распустились яркие бутоны синяков. На рассвете, стоя перед зеркалом в ванной, обнаженный по пояс, я любовно касался их пальцами, чтобы боль напомнила тотчас, что я еще жив…       Одежда покрывала тело как саван; Везунчика я выгуливал на автопилоте, словно пес тащил по улицам безвольную куклу, зацепившуюся случайно за его поводок. И все же когда удавалось вспомнить о скрытых одеждой синяках, на сердце становилось чуть легче — мягчайшими крыльями меня обнимала иллюзия того, что я по-прежнему не одинок. Но телу свойственно избавляться от краски ударов, и это пугало меня: вскоре не останется ни следа от пережитого вчера книжного града, исчезнет подтверждение того, что меня когда-то касался Антон, пусть и так, не напрямую…       Без сна — без сил (сражающийся с внутренним штормом только из принципа, ведь я обещал) — я вернулся в родительский дом. Где-то глубоко теплилась надежда получить от солнечного ребенка порцию спасительных эмоций, но это прочное на вид стекло оглушительно разбилось вдребезги! — Катя с криками отчаяния рыдала в подушку, рядом безмолвно проливала слезы моя мама… Я застыл на пороге бывшей комнаты брата в ужасе, панике, чувствуя, как пол по кусочкам просыпается в жуткую бездну и вскоре никакой опоры под моими ногами уже не останется… Наверное, мне надо было зайти, присоединиться к их открытому выражению горя, однако оказался я, увы, не настолько силен. Да и позволь я слезам показаться на ресницах, опорочил бы траур Кати по матери, ведь, как последнее чудовище, в первую очередь непроизвольно тосковал бы по уничтоженной раз и навсегда эмоциональной связи с Антоном. Каков негодяй: как смею страдать из-за разбитого сердца, когда эта маленькая девочка больше никогда не услышит голос своей мамы…       Заслуженно ненавидя себя еще больше, я скрылся на кухне, где вымещал ярость и кромешное отчаяние на кашляющем мукой тесте. Я понимал, что в депрессии аппетит пропадает и Катя может даже не взглянуть в сторону любимой ранее еды, но готовил больше для себя, чем для нее или матери; ровно так же, как всю ночь подклеивал книги, поглядывая на сопящего на диване печального пса.       Стрелки часов накручивали круги с бешеной скоростью — и лишь тогда, когда я не смотрел на висящий под потолком циферблат; в ином случае они замирали, будто хищник в зарослях неподалеку от жертвы, и выжидали, когда же я потеряю бдительность, чтобы вновь перепрыгнуть на час-два вперед. В итоге я пробыл на кухне довольно много часов. Духовка затопила всю квартиру ароматом сладкой выпечки, светя электрическим заревом через прозрачную дверцу на мои ноги и пол. Ее просторное брюхо вскоре опустело, подносы со зверски крошащимися миниатюрными булочками переместились остывать на незажженные конфорки — «И что теперь?..»       От необходимости отвечать на данный вопрос меня спасли легкие шаркающие шажки в темном узком коридоре. Из него в кухонный свет окунулось детское лицо, покрасневшее, не считая белых пятен на щеках, вспухшее, с порозовевшими от напряжения глазами. В тот же миг я повернулся к Кате, распахнул пустой рот, черпающий вакуум в не менее пустых мыслях: я не знал, что сказать, но понимал важность хоть какой-то словесной реакции…       — Булочки с шоколадом?.. — простонала она, всхлипнув устало.       — Вот эти — да, — надломился мой голос, огрубевший по причине молчания, — а вон те — просто с сахаром. И еще есть с вареньем.       В обнимку с черным плюшевым котом, Катя села за стол так, как забирался бы на высокий барный табурет усталый от жизни трудяга. Периодически начиная плакать снова, она ела горячие сладости, запивала их прохладным молоком и понемногу восстанавливала силы после долгого оздоровительного выражения эмоций. В бывшей комнате Валика залечивала раны мама, видать, ненароком задремавшая во время утешений ребенка. И только я в этой квартире остался закупоренной бочкой.       Из упрямства.       По глупости.       От страха.       По привычке.

***

      На этот раз я отправился домой засветло, но пока был в пути, на захваченных холодом улицах зажглись, покачиваясь на ветру, фонари — точь-в-точь горящая на закате роса, украшающая угрюмую паутину проводов. По безлюдной парадной, множеству лестничных пролетов эхо разносило мои глухие шаги да звон ключей, морозящих пальцы. Кожа на костяшках покраснела и вскоре растрескается; поиск спасительных перчаток я, трус, позволить себе не мог, ведь только-только заглянув в шкаф, буду вынужден убедиться в том, что одежда Антона исчезла. Наверное. Не знаю. Не проверял…       Едва я поднял голову, как мозг рванул стоп-кран — и тело вмиг остолбенело, подошвы ботинок вросли в грязный бетон последней ступени. Из прорвавшейся сердечной раны в грудную клетку хлынули ледяные потоки, легкие сжались в одночасье, болезненно сперло дыхание! Надорванная оконной рамой вуаль уличного света покрывала светлые волосы, темную одежду и крупную черную сумку. У меня не было ни подходящих слов, ни воздуха, чтобы что-то озвучить; окрыленный надеждой, я подался вперед, как вдруг стоящий у двери гость обернулся, и тросы высоченного крана лопнули, а многотонная плита с чудовищной силой врезалась в землю!       — А, это Вы… — пробормотал я, уткнувшись вновь взглядом в ключи. Они слишком похожи… — Пришли сказать: «А я ведь предупреждал…»?       — Я не склонен бить лежачего, — качнул головой Влад и посторонился чуток, чтобы дать мне возможность отпереть дверь квартиры.       Встретивший нас Везунчик оказался так же сбит с толку, как и я, разве что собаке потребовалось больше времени для осознания того, что перед ним стоит «фальшивка». С тоскливой озадаченностью пес понюхал руку Влада и, издав глубокий скрип, как покинутый всеми старый дом с привидениями, удалился, поникший, в кабинет, на диван — туда, где остался еще запах Антона.       — Я много твоего времени не займу; пришел за его вещами.       Логично: все-все он забрать бы никак не смог. Стало быть, сумка пустая — пока…       — Квартира в Вашем распоряжении.       — Было бы лучше, если б ты помог, а то ненароком прихвачу что-нибудь из твоего…       — Прихватывайте — меня не волнует, — меланхолично ответил я, не то скинув обувь у коврика, не то споткнувшись и случайно выскользнув из нее.       Не оглядываясь, я прошел на кухню, распахнул холодильник — постоял перед заполненными полками, будто читая объявление, — и захлопнул дверцу с остервенением. Я надеялся, что Влад за это время скроется в спальне, дабы проверить, осталась ли одежда Антона в шкафу, но он остановился посреди помещения, перекинув смявшуюся сумку через плечо, и от пристального взгляда его у меня внутри трескалась тончайшая ледяная корка, залатавшая дыры в пульсирующем сердце.       — Хочу попросить тебя кое о чем, — многозначительно начал он, и я вопросительно поднял брови. — Не мирись с ним. Ни в коем случае. Не пытайся выпросить прощение, продолжать отношения, но на расстоянии: они не сработают. Никогда не работают. Ты лишь заставишь его страдать от разлуки в тщетной попытке сохранить прошлое. Пообещай, что не поступишь так с моим ребенком.       Мне стыдно было смотреть Владу в глаза, пусть о таком развитии событий я даже не думал. Громко сглотнув, перестав жевать губы, я вымолвил с кивком согласия:       — Он бы все равно не стал прощать меня… Он меня ненавидит…       Влад ничего не ответил, лишь, наконец, ушел в спальню. Я знал: он сдержался, мог запросто оспорить сказанное мною, потому как знал Антона, привыкшего отчаянно держаться за то, что стало ему очень дорого. Более того, я понимал позицию Влада. Вот только слова его были чрезвычайно жестоки по отношению ко мне (что не шибко важно, когда речь идет о его родном сыне). Словно смертельно больному заявили: «От твоего недуга существует лекарство, но ты не должен использовать его. Пожалуйста, просто умри».       Чтобы хоть как-то отвлечься, я повернул вправо ручку радиоприемника, ютящегося на маленькой полке под навесными шкафами, и динамик выплюнул наполняющийся яростью голос мужчины:

«…должны сидеть за решеткой вечно! Неразумно говорить о гуманности, если речь идет о преступниках! Человек готовый убить — «готовый», а не «убивший случайно или из самозащиты»! — будет способен забрать жизнь и во второй раз, и в третий, и в сотый! А когда эта готовность превратится в совершенное действие — вопрос времени и только!..»

      Ему, перебив, стала доказывать обратное зрелая женщина с похожим суховатым голосом, но я уже не вслушивался в слова. Замер над высохшей раковиной, уперев ладони в столешницу. Запястья болели из-за неестественного положения, однако и до этого мне не было в те минуты никакого дела. Готовый убить, говорите… Узнав о том чудовищном насилии, которому подвергся Антон, я же на самом деле был готов в приступе ярости уничтожить содеявших это… не вдумываясь тогда, какие же именно действия включает в себя это страшное слово. И подавленные эмоции, связанные с отцом, — гнев, обида, ужас, — находили в моих сновидениях и потаенных желаниях такой же совершенно нездоровый вектор… Быть может, прав был в этом старичок Фрейд? Подсознательно мы тянемся к тем, кто похожи на наших родителей?.. Я привязался к Антону, когда он не мог разобраться в собственных чувствах: то отталкивал меня, больно пиная, то притягивал к себе и не отпускал. С той же шизофренической двойственностью меня растила мать, а мать Антона… Я никогда, никогда не подумал бы даже причинить ему боль!.. Но стоит признать! Я — небезопасен. С кошмарами, комплексами, подавляемой злостью. И если б не навредил ему в каком-нибудь приступе ярости, то постепенно подорвал бы здоровье через постоянные волнения, слишком частый психологический дискомфорт. Возможно, он тоже нашел человека, слишком сильно похожего на его мать… а от сумасшедших нужно держаться подальше…