Совсем не мечта!

Около 15 лет назад, Льгов…

      В тени шумящих на сильном летнем ветру деревьев в просторном пустынном сквере трехлетнюю Лизу за руку держала полноватая бабушка. Последняя, в отличие от сверстниц, разгуливающих по улицам в цветастых сарафанах да халатах, за порог не ступала в домашнем: даже в такой зной, лишь самую малость разбавляемый ветром, она привнесла черной строгой одеждой немного большого города в эту деревенскую красочность, простоту и душевность. Лиза мялась на месте, короткие хвостики подпрыгивали, свет и тени игриво скакали по ее светлым шортам и майке на лямках. Ей невмоготу было стоять на месте, хотелось идти хоть куда-нибудь, тем более что все ежедневные прогулки пролегали по одному и тому же маршруту. Я пинал мелкие камни чуть поодаль, сунув руки в карманы длинных серых шорт. Опущенная голова создавала видимость того, что глядел я под ноги, на перемешанный с редким гравием темно-бежевый песок или пыльные шлепанцы, благодаря чему я мог неотрывно наблюдать за остановившейся у входа в сквер компанией. Дети не сильно старше меня о чем-то взахлеб говорили, смеялись, и пусть я не мог разобрать ни слова, улыбка напрашивалась на лицо. Кажется, это так здорово — иметь друзей… быть частью какой-то группы. Ходить по городку без взрослых, что-то покупать за бесценок, самостоятельно решать, когда и где ты будешь, раньше положенного или точно в срок вернешься домой…       Перед бабушкой и Лизой возвышался черный бюст серьезного на вид, большелобого мужчины. Его застывший в металле взгляд падал прямо на Лизу, и, судя по выражению лица малышки, ей от этого было явно не по себе. Надпись на высокой каменной тумбе, служащей бюсту подставкой, гласила: «Аркадий Гайдар».       — Знаешь, кому этот памятник? — пожалуй, впервые спросила, а не сама ответила на мысленно заданный вопрос бабушка. К моему удивлению, она смотрела на Лизу, а не на меня. Черт, да даже я не знаю, кто такой Гайдар: писатель вроде?.. Лиза могла выучить повторяемое бабушкой имя, но какой от этого толк?       — Знаю, — улыбнулась в никуда девочка, как делала всегда, когда привирала.       — И кто это? — растягивая слова, не отступила бабушка.       — Забыла…       — «Га»…       Лиза в недоумении захлопала глазами. «Га» действительно было ей знакомо, но какие буквы обычно идут после?..       — Ну же, «памятник Га…»       — Галли Поттелу!       Я громко прыснул, бабушка, растерявшись, хохотнула, и Лизка, довольная тем, что осчастливила почти всю семью, широко заулыбалась умильно кривоватыми молочными зубами.

***

      Сделав снимок памятника Гайдару на телефон, я отправил фото Лизе с подписью:

«Кому памятник? :Ь»

      Через полминуты пришел ответ, задорно посылающий меня лесом! Еще бы Лиза забыла эту историю, пересказываемую чуть ли не на каждый ее день рождения! — как и многие другие. Этот праздник для ностальгии — как вода для прорастающего семечка.       С непривычки в шортах да майке я чувствовал себя раздетым: в большом городе — даже при температурах, от которых асфальт превращается в одну гигантскую раскаленную конфорку! — я не позволял себе так легко одеваться. Но не здесь… Обернувшись, я увидел Антона, сосредоточенно фотографирующего небесный просвет между кронами деревьев над нами. Не похоже, чтобы он испытывал неловкость из-за летней одежды: светлая футболка прикрывала ремень длинных джинсовых шорт, ступни обхватывали тонкие ремешки синих сандалий на липучках; я, кажется, впервые засмотрелся на чьи-то ноги — красивые пальцы с идеально, как по линеечке, подстриженными ногтями, граненые щиколотки… Сделав желанное фото, Антон сунул мобильный в карман, завел за ухо непослушную прядь, отчего меня окатило теплой, как сам солнечный свет, волной ностальгии! Я ведь впервые приметил его именно так: в актовом зале Лизиной школы, в толпе безликих зрителей, заводящего светлый локон-перо за ухо таким изящным, но в то же время простым и естественным движением… Этой крохотной мелочью Антон завоевал мой безраздельный интерес, а оный, смешавшись с привязанностью, и образует любовь… Не пригласи меня Лиза на церемонию награждения, я бы не встретил Антона; не позови она его ко мне домой на свидание — наше общение не продолжилось бы (хоть и началось с рукоприкладства да выплескивания на голову молока). В результате у меня не было бы не только Антона, но и Везунчика!.. С большой вероятностью к этому моменту давно не было бы уже и меня самого… Своим счастьем — своей жизнью — я обязан именно Лизе, заботливой, искренней, любящей девочке, понимающей и чувствующей гораздо больше, чем всегда окружающие меня взрослые… С другой стороны, вкладывая всего себя в ее воспитание, уделяя внимание не только здоровью ее тела, но и сытости детской души, возможно, именно я сделал Лизу такой, культивировал качества, которые глубокие книги развили во мне и которые ценю в любом человеке. Вот тебе и причинно-следственная связь: не пожалев терпения и сил на воспитание сердечного ребенка, я в некотором смысле обеспечил себя судьбоносной встречей, состоявшейся через много-много лет. И в итоге привел себя сюда же — в место, где все началось.       По главной улице мы поднимались на холм. Кровь разогревалась, воздух от нее не отставал, посему прикладываемые усилия ощущались как при преодолении лестницы с бесконечным множеством ступеней. Мы браво ступали по тротуару, хоть проезжая часть и была практически все время пуста, лишь одна-две машины могли проехать мимо — и вновь воцарялась тишь, подчеркиваемая далеким птичьим щебетанием. Одноэтажные (реже — двухэтажные) дома под толстыми слоями цветной штукатурки прятали камень, хотя строения такой конструкции впору было делать из досок; там, где штукатурка уже не помогала, дома прикладывали, как подорожник к ране, сайдинг, надевали маску современности, пытаясь сойти за не нуждающиеся в ремонте здания, чем лишь делали более явными проблемы с боковых, каменных, сторон. Презентабельно выглядели только строения, связанные с государственными управами: с них пылинки сдували, будто бы трижды в день стирали да отглаживали вывешиваемый флаг.       Постепенно деревенскую архитектуру, маскирующуюся под городскую, заменили чисто кирпичные дома, и вокруг от излишков багряного стало невмоготу мрачно и скучно. Но вершина холма скользнула под наши гудящие ноги, улица расширилась в обе стороны, распушила высаженные рядками широколиственные деревья и темные, «болотные» ели. Справа, придерживая нагрудный карман, чтобы кошелек не сперли, от солнца другой ладонью заслонял глаза Ленин, куда ж без него. Слева перед ЦУМом в песнь свежести складывал шум воды большой круглый фонтан. Я плелся к нему, как потерявшийся в пустыне странник к желанному миражу; на невысоком бортике видел сидячую коляску с развеселой малышкой-Лизой, себя, улыбчивого мальчишку в насыщенно-синей джинсе, фотографирующую нас молодую тетушку, тогда еще не ненавидящую меня из-за «развращения» ее дочери одним своим существованием… Родниковые струи, переливающиеся на солнце, взлетали в весьма скромную высь и изящной дугой впадали в голубоватый бассейн, на поверхности которого бултыхались лодочки-листья, пущенные в добрый путь детворой. Антон шел за мной молча, и не думая рвать путы дурмана, тянущие меня вперед, к фонтану, веревки. Устало — после такого-то восхождения — я плюхнулся на сухую сторону бортика; ветер орошал трескучими каплями противоположный да асфальт за фонтаном. Хотелось пить. Но, понятное дело, не эту грязную воду.       — Ты можешь отдохнуть тут, — заговорил Антон, увидев, как я облизываю высохшие губы не менее сухим языком, — а я зайду на минутку, куплю нам чего-нибудь, — кивком указал он на ЦУМ.       — Отлично, спасибо. Я пока девчонкам позвоню.       Оставшись в одиночестве, я практически мгновенно потерял связь с реальностью: сидя на отшибе детских воспоминаний, я словно заглядывал в технологичное будущее через малюсенькое окно — экран смартфона. Взявшая трубку Катя взахлеб пересказывала будничные события последних часов, на фоне Лиза шуршала упаковкой жевательного мармелада. Девочки и Везунчик останутся в квартире моей матери, пока я не вернусь, а после, быть может, не только Катя и пес вернутся ко мне, но и Лиза проведет пару дней с ночевкой, по крайней мере вместе с племянницей они уже настроили грандиозных планов! Антона, к слову, возвратившегося с напитками через пять минут, Катя упрямо не включала в свои фантазии о ближайшем будущем, а ведь и он тоже переступит порог нашего общего дома… Настоящий джентльмен, он стоял в нескольких шагах от меня во время видеозвонка, чтобы не попасть случайно в поле зрения камеры и не испортить Кате настроение: несмотря на недавний широкий жест с ее стороны, с необходимостью делить мое сердце и время с кем-то посторонним она не до конца примирилась.       Как только завершился разговор, а экран погас, Антон протянул мне одну из пары купленных бутылок холодного лимонного чая. Время перевалило за полдень, солнце раскочегарилось, будто решило, что сейчас не самый конец весны, а уже середина лета. Под журчание игривого фонтана мы пили не спеша; руки так и тянулись к прозрачной ледяной воде. Умыться ею я не решился — доверял больше речной, полной всякой невидимой гадости, и озерной, зеленой, цветущей, однако поболтать в ней немного ладонь было уже сродни наслаждению.       С торчащей из кармана шорт наполовину опустевшей бутылкой я двинулся мимо фонтана в широкий просвет меж деревьев и скучных государственных зданий. Антон призраком следовал за мной, в руке булькал чай. С неподдельным интересом он рассматривал, покуда позволяла хвоя, старый кинотеатр, высоко на фасаде которого из камня был высечен женский лик с длинными развевающимися волосами. В окружении сплошных кирпичей различных оттенков грейпфрутового это произведение искусства смотрелось жемчужиной, затерявшейся на вершине груды темного драного тряпья. Пройдя через разрыв ленты-ограды в маленький парк, я остановился практически сразу. Антон ожидал увидеть на моем лице отблеск ностальгии, как блики пламени домашнего камина, но напоролся лишь на очередную кислую мину. Меня расстраивало приземистое кафе в центре парка, постриженная трава на газонах, разделенных ухоженными тропками, кои обзавелись низенькими каменными ограждениями; новая металлическая детская площадка с каруселью, покрашенная ярко и красочно; четверть парка, если не треть, вообще «съело» футбольное поле…       — Дай угадаю, — ухмыльнулся Антон, — все изменилось?       Я остановил себя, едва воздух двинулся к голосовым связкам, закрыл рот и в следующий раз раскрыл его расчетливо, без привлечения взрывающихся, как петарды, эмоций:       — Ты прости, что я ною всю дорогу… Надоело, небось, до чертиков…       — Нет, я понимаю, — к моему удивлению возразил он. — Ровно то же я испытывал в Лондоне, вдали от всего, что любил… Как здесь все было?       В его тоне я не чувствовал игры в поддавки, только потому и позволил себе вновь войти в эту мутную воду, родное болотце:       — Когда-то тут были остатки старого парка аттракционов. По атмосфере этакий кусочек Чернобыля, если хочешь! Вон того поля не было и в помине! Везде трава чуть ли не по колено, а из нее то там, то здесь торчали гнилые деревянные идолы с человеческий рост по мотивам народных сказок. На скрипучих деревянных площадках недвижимы были ржавые металлические лодки, когда-то являющиеся частями давно, отчего-то не полностью демонтированного аттракциона. Единственное, на чем здесь можно было покататься, это на обычной вертушке-карусели, только покосившейся, тоже ржавой, как из «Сайлент Хилла» после звучания сирены завезенной, скрипучей настолько, что не тошнота и головокружение заставляли тебя слезть, а головная боль и остаточный писк в ушах. Мы так редко приходили сюда вместе с маленькой Лизой, из-за чего все ощущалось как настоящий праздник! — и я ее катал на карусели…       Ветер зашуршал травой, взволновал наши волосы, подчеркнул своим шепотом повисшую паузу — голос пропасти между двумя отчего-то совершенно разными эпохами…       — Я, конечно, могу ошибаться, — наконец, нарушил молчание Антон, — но ты не столько по этим местам тоскуешь в их «первозданном» виде, сколько по детству Лизы. И собственному.       Я повернул к нему голову, в глаза посмотреть не сумел, так что увяз взглядом где-то на уровне колен. …Когда я жил здесь, я был окружен членами семьи, пусть и лишь некоторыми, я видел Лизу каждый день, спал в соседней комнате, а как просыпался — играл с ней до самого вечера. Уйма плохих и откровенно ужасных, трагичных событий произошло в этих краях, но подлая память подсовывала только светлые, сентиментальные отрывки; не все во Льгове было безоблачно, я не был здесь счастливее, чем в городе, и уж тем более не чувствовал себя собой больше, чем сейчас, с Антоном по правую руку. Так откуда все эти эмоции и как с ними быть?..       — Лошадь… — вдруг выдернул меня из мыслей в реальность Антон, обернувшись к виднеющейся за зеленью и оградой дороге. Поспорить с ним было трудно: у тротуара действительно была «припаркована» лошадь, впряженная в телегу. Седовласый старик с жиденькой бородой до груди, остановившись рядом, перебирал покупки в маленьком пакете так, словно искал от лошади ключи. — Лошадь, — тряхнув указательным пальцем у лица, повторил Антон с такой интонацией, будто одна она тотчас должна была все для меня прояснить, — и стремглав понесся через парк! Лихо перескакивая через каменные ограды; мимо детской площадки, к дальнему выходу из парка — к лошади, старику и телеге.       Я пустился за ним. Встретив первую же преграду в виде тридцатисантиметровой оградки чуть не расшибся! Но, по инерции сделав несколько шагов крест-накрест, выпрямился и догнал — когда сам Антон уже перестал бежать и, все же запыхавшись, остановился перед залезающим на телегу стариком.       — Можно погладить?! — выпалил он, тяжело дыша.       Незнакомец сперва не понял, о чем он, однако стоило Антону ткнуть пальцем в бурую лошадь, позволительно кивнул. Шерсть лошади лоснилась на солнце, светло-шоколадная грива, невзирая на спутанность и грязь, смотрелась все равно красиво; неуемный хвост шлепками по округлым бедрам прогонял паразитов, норовящих больно впиться в кожу. Старик, усевшись, оценил аристократическую бледность, заставляющую наши лица, руки и ноги чуть ли не испускать ледяное сияние, и с понимающей усмешкой кивнул:       — Городские…       Я разделял его чувства, наблюдая, с каким неподдельным детским восторгом Антон наглаживает морду кобылы. Осознавал ли он в тот момент наличие лучезарной улыбки от уха до уха на собственном лице?..       — Подвезти, может? — с теплотой умиления предложил старик. Антон обернулся на меня, широко распахнув глаза, подняв брови: «Можно?! Нам по пути?!» Дорвался мальчик до лошадки…       — А куда едете?       — На Овечкина.       — Это… в какую сторону вообще?..       — Мимо кладбища.       Солнце спряталось за быстро надвигающуюся тучу. Я нахмурился. Ну… видать, судьба — выполнить материну просьбу сегодня…       — Нам по пути… — с сожалением вымолвил я.