Совсем не мечта!

      Если города в низинах ливни обычно затапливают, города на возвышенностях, как эту часть Льгова, раскинувшуюся на высоком холме, — очищают. Спускающиеся к берегу Сейма дороги превратились в сплошные гигантские ручьи: к большому мосту, маленькому мостику и не только неслись реки пыли, мелкие камни, сор, не добравшийся до слишком редких урн. Под одним зонтом, выкупленным у работника похоронного бюро, я и Антон спускались по знакомой главной улице. Спрятанное за тучами солнце преобразило ее, обесцветило, но также наполнило воздух неописуемой свежестью — раньше я словно и не дышал вовсе. Чтобы уместиться под большущей шляпкой гриба цвета грязного меха лисицы да изрядно погнутыми спицами, я взял Антона под руку, что давало также возможность греть хотя бы правое обнаженное плечо о его тело; левое было покрыто мурашками, легкий ветер, периодически напоминающий о себе, оплевывал его и спину холодными колкими каплями. Мои кроссовки ощущались как губки для мытья посуды, напяленные на ноги; сандалии Антона утопали в воде — буквально: скосы живой, неуемной, вечно динамичной поверхности ручья бликовали между его пальцами ног, а порой и скрывали их до ногтевых фаланг. Мы были единственными умниками, коим не хватило предупреждений от матушки-природы в виде черных туч, затягивающих небо, да грома с молниями. Все остальные успели забиться по норам и сейчас наверняка любовались грозой из окон теплых комнат, как любил делать я в детстве. В таком случае, видят и нас, но кому какое дело, раз на улицах пусто.       Природные зонтики — листья кустов и деревьев — стоически отражали с шумом падение капель все реже; под подошвами чувствовалось больше асфальта и меньше воды. Остатки проливались на город, солнце показалось из-за уплывающих вдаль туч, чем сделало заключительную часть грозы — грибным дождем. Когда мы спустились на улицу, что вела к нашему отелю, следами прошедшей грозы были только прохлада, потемневший асфальт да тончайшие лужи, в одночасье превращающиеся в целые озера на незаасфальтированных дорогах. Под руку идти мы больше не могли — на улице появлялись люди. Я забрал у Антона зонт, сложил, встряхнул его: жалобно запели криво согнувшиеся спицы.       — Есть планы на остаток дня? — спросил он, допив свой чай до последней капли.       — Я тебя измучил, небось, — хочешь отдохнуть в отеле?       — И какой же отдых ты имеешь в виду? — с хитрой полуулыбкой поинтересовался Антон. Подняв к губам пустую бутылку, он энергичным глотками засосал из нее воздух, создавшийся вакуум с треском вмял внутрь тонкий прозрачный пластик… Зачарованный этим нетривиальным намеком, я попытался вырваться из мгновенно вспыхнувших в голове неприличных фантазий, резко отвернулся — и обнялся с деревом!       — Жопа страусиная… — буркнул я под нос, потирая ободранные о корявую кору ладони.       Я поспешил вперед Антона и его сопровождающего — моего стыда. Затылком чувствовал, как Антон беззвучно смеется, запихивая покореженную бутылку обратно в карман; через звуки его придыханий улыбка заражала и меня. Это сложно объяснить: когда его подавляет психологическая травма, я смелею в постели, беру инициативу на себя — подставляю плечо в трудный час; когда же он полон пошлых устремлений, пикантное смущение подкашивает мои ноги, сгоняет кровь куда не надо и к ушам, чтобы у барабанных перепонок глухо взрывать петарды, распугивать остатки здравых мыслей. Кажется, так было и тогда, три года года назад, что и позволяло нам обоим жонглировать ролями в сексе. Но если честно, я плохо уже помню, как будто то была другая жизнь.       В номере отеля мы поели, по очереди приняли горячий душ. Не знаю, что было приятнее: смыть кладбищенскую пыль, невидимую, существующую, стало быть, лишь в моей голове, или как следует отогреться после холодного природного душа. Когда я вышел из ванной, за окном светило яркое, но щадящее близвечернее солнце, а Антон что-то мелкое перекладывал из чемодана в малюсенький белый пакет.       — Я посмотрел спутниковые карты, — неожиданно сказал он. — Нам нужно на речку. На пляж.       — Тебе сегодня воды, что ли, мало было? — удивился я, в халате присев на свою половину двусоставной кровати. — Да и не купается, мне кажется, еще никто…       — Ты помнишь, — обернулся он, завязав на пакете узел. Интересно, что там внутри: явно что-то не больше пары наручных часов… — …когда я, ты и Лиза поехали на вашу семейную дачу, я обмолвился, что у меня есть идея? Фантазия, если быть точнее. Которую я тогда так и не смог реализовать.       — Прости, не помню: столько воды утекло… Но верю, что так и было.       Он усмехнулся в благодарность за веру и честность.       — Мне тогда помешало отсутствие поблизости уголка действительно безлюдного леса. Но я глянул карты — и если переплыть Сейм, на той стороне вообще ничего нет.       — То есть ты хочешь заставить меня переплывать немаленькую такую реку, чтобы на другом берегу, в диком непроходимом лесу, как-то изощренно меня отыметь?.. — скептически вздернул я брови.       — Если вкратце, то да.       — Какой затейник. А ядовитые змеи, лисы какие-нибудь тебя не смущают?       Секунду-другую Антон сосредоточенно искал достойный ответ, но в итоге выдал лишь:       — Да ладно, я же быстро.       Меня завалил на постель хохот, ударяющийся о потолок и возвращающийся ко мне с удвоенной силой! Антон наблюдал за моим нервным припадком с улыбкой, знал, что желаемое уже у него в кармане. Как, в общем-то, и всегда.

***

      Льговский городской пляж представлял собой довольно небольшую по меркам крупных городов территорию, засыпанную песком. По бокам ее укорачивали высокие кусты и деревья, сзади — жилые дома, зато вид впереди открывался действительно потрясающий — будто ожили умиротворяющие летние пейзажи отечественных художников. Прозрачную воду тревожили редкие волны, они плескались о борт старой, наполовину затопленной лодки, прикованной цепью у правого края пляжа. Спокойная река была широка, нетороплива, элегантно вскользь очерчивала как этот песчаный пятак, так и берег противоположный, дикий, темный, лесистый. В детстве, сидя в полотенце на скамье — сушась после купания, я вглядывался в паутину кривых веток на той стороне, и фантазия-садистка пририсовывала тени, не голодное зверье, а подлых жестоких людей, только и ждущих, как бы кого-нибудь схватить, утащить в чащу, вдоволь помучить, а после убить… Если верить бабкиным предостерегающим россказням.       Всю эту грандиозную красоту принизили шум и людность. Занявшая единственную скамейку молодежь на всю громкость слушала рэп из динамика смартфона. Возле гнилой лодки три супружеские пары выпивали пиво, крышки от бутылок валялись рядом в песке, который маленький мальчик без трусов собирал в треснувшее пластиковое ведерко, чтобы построить куличик, — рискуя каждую секунду порезать ногу об острый рифленый металл. Слева две полные пенсионерки в широкополых соломенных шляпах и солнцезащитных очках загорали — из-за ярких закрытых купальников и аксессуаров напоминали гибриды красочных бабочек и грибов с тонкими шляпками. На мелководье друг за другом с задорными орами бегали — и со стеной брызг падали периодически — дети лет десяти: их тонкие горла умудрялись перекрикивать шансон, звучащий из открытой машины, припаркованной частично на песке, а частично — в зарослях, которые шины спрессовали до высоты пробивающейся отовсюду травы. Эссенция бескультурья на отдыхе… Я глядел на это торжество человеческого эгоцентризма над бедной бессильной природой, неосознанно сморщил нос, поднял поджатые губы, и мое кислое выражение лица впервые не вызвало у Антона вопросов: ни разу не кинувший бумажку мимо урны, он сам все прекрасно понимал…       Следуя его плану, мы пришли на пляж только в купальных шортах и шлепанцах; у Антона на запястье болтался таинственный маленький белый пакетик. Ступив на песок, перемешанный с бычками и помятыми коробками из-под сигарет, мы разулись, но тапки понесли в руках — к воде. Влажноватый после дождя песок под подошвами стоп ощущался непривычно, и все же было приятно вдавливать в него ноги, оставлять следы поглубже, позволяя излишкам песка вытесняться меж пальцев наверх. В большом городе нет возможности ходить босиком. Хотя и здесь, судя по выпивающему контингенту, опасно: где крышки от пивных бутылок, там и битое стекло…       Единственные «гении» на всем пляже, мы целеустремленно заходили в реку с тапками в руках. Узел на пакете защищал от попадания внутрь воды, тапкам она тоже была не страшна, и, видимо, шлепанцы об этом знали, так как норовили избавиться от наших пальцев и отправиться в самостоятельное плаванье по Сейму. Резиновые «мостики» шлепанцев Антона позволяли ему держать оба тапка в связке, но мои были слишком толстыми, так что пришлось взять по тапку в каждую руку — и как беспросветный идиот, я плыл, гребя тапками… Люди на берегу и до этого смотрели на нашу парочку недоверчиво, но эта мелочь вызвала у них полнейшее недоумение!       Столь надолго потерять опору, дно, было воистину страшно… Я плыл за уверенно пересекающим реку Антоном: может, в Лондоне он ходил в бассейн, может, сам по себе такой, пробивной и цементный, но я не плавал слишком давно… Пустота под ногами пугала… Волны отсюда, с поверхности воды, а не с берега, казались больше, сноровистее, как и течение, крепчающее вдали от пляжа. Я боялся оглянуться и увидеть, насколько далеко от земли… ведь и дикий берег был не ближе. Повернуть назад, передумать, не давало одно: в ту сторону придется плыть столько же.       Лесной берег был не приспособлен под нужды отдыхающих, но Антон острым взором приметил скос, уходящий под воду, и торчащее из него молодое деревце, достаточно сильное, чтобы стать своеобразными перилами. Цели он достиг первым, лихо забросил шлепанцы наверх, вскарабкался сам, воспользовавшись стволом как опорой. Я повторил то же, но подав тапки Антону, а также приняв его руку помощи, пришедшуюся как нельзя кстати: не хватало еще обзавестись ссадинами, которые от речной воды загноятся… Самая сложная часть пути была позади — это расслабляло. Надев тапки, мы направились дальше от берега, вглубь, где никто не сумел бы помешать реализации фантазии Антона. Зачем именно он привел меня в лесную чащу, генератор идей не поведал: «Увидишь…» — лукаво улыбнулся он. Естественно, увижу — деваться-то некуда…       Лес не был непроходимым, но широколиственные деревья, словно воюя за лишний лучик солнца, начинали изгибаться еще у самой земли. Корни торчали из почвы, точно последняя, высосанная ими досуха, усаживалась, ужималась. Кустарники образовывали лабиринты, сцепляя тонкие веточки в цепь. Кусты, напротив, селились максимально далеко друг от друга, так что куда ни плюнь — попадешь либо в дерево, либо в растительную преграду пониже. В тапках идти по такой местности было непросто: пару раз я чуть не подарил левый коряге, а через минуту — пеньку, растопырившему обрубки-пальцы-веточки.       Будто бы и не выискивая поляну, а высматривая лишь дерево посимпатичней, Антон остановился у невысокого приземистого избранника, склонившего к нему толстые корявые питоны буквой «Г».       — Здесь, — удовлетворенно заключил Антон.       — Здесь — что? — осведомился я, тщетно пытаясь вытрясти колкие мелкие камешки из сланца.       — Здесь я тебя привяжу.       — Так, стоп, что? Я на это не соглашался!       — Именно на это ты и согласился, — спокойно парировал Антон. Сняв пакет с запястья, он развязал узел и достал на свет небольшой туго свернутый отрезок веревки.       — Ты же не рассказывал, что задумал, — я дал добро вслепую!..       — Зато теперь ты будешь знать, что нельзя «подписывать контракты, не читая». Давай, иди сюда, не заставляй гоняться за тобой по лесу.       Он сказал это в шутку, что было понятно и по интонации, и по язвительной улыбке на красивых раскрасневшихся губах, однако живую фантазию это не остановило. В нескольких десятках метров отсюда, таки догнав непутевого беглеца, Антон повалил меня на мягкую траву несуществующей поляны, окруженной стеной вековых стволов, прижал к земле за загривок, обездвижил весом своего тела, разгоряченного бегом и мокрого после купания в реке, как и мое… Животный рык вырвался из его горла — сквозь наэлектризованный воздух добрался до моей кожи, холодными мурашками взорвался на шее и спине. Горячий высвобожденный из-под одежды член по внутренней стороне моего бедра скользнул в широкую штанину мокрых, частично задранных шорт, головка мазнула меж ягодиц…       — Земля вызывает Марка, — напомнил о своем присутствии Антон, успевший расплести веревку. Черт…       — Да, я здесь, — в раскаянии сказал я, подходя к месту будущей «казни». Член заметно набух, мокрые, холоднеющие на воздухе плавки неприятно облегали бедра.       Я послушно поднял руки, прижатые запястьями друг к другу, Антон с ловкостью бойскаута привязал их к ветке у меня над головой — так, что, согнутые в локтях, они заслоняли мое лицо. Так это его фантазия, обездвиживание на свежем воздухе?.. Быстрее, чем я додумал этот риторический вопрос, Антон сдернул с меня шорты до щиколоток!       — А это-то зачем?!       — Пусть посушатся, — с нотками сарказма в голосе ответил он.       Искренне сожалея, что согласился незнамо на что, я переставлял ноги, чтобы Антон снял мои шорты окончательно, и вскоре они повисли на низкой ветке неподалеку, как стираное белье на веревке. В оставленном на пеньке пакете Антон отыскал свернутую в тугой маленький рулончик ленту, черную, из довольно толстой ткани. Он подходил ко мне с ней, словно маньяк с удавкой, из-за наклона головы чуть вперед взгляд его виделся мне тяжелым, потемневшим, сверкающим неподъемным металлом годами угнетаемых сексуальных желаний, и улыбка не особо улучшала это действительно пугающее выражение лица. Все еще завораживающее… Подчиняющее… Оно было последним, что я увидел перед тем, как лента обвилась вокруг моей головы и закрыла глаза наглухо от едва пробивающегося сквозь кроны блеклого света. В темноте я сильнее ощутил грубость волокон веревки вокруг запястий, наготу всего тела, бессилие посаженного на цепь пленника, вдобавок лишенного зрения…       — Тебе очень идет… — жаром дыхания ошпарило ухо, а грубым рокочущим шепотом — все сознание в целом. Я ждал прикосновений, последующих слов — хоть чего-нибудь! — но услышал только удаляющиеся шаги, намеренно громкие, перерубающие пополам валяющиеся в траве сухие ветки.       — Антон?.. — позвал его я в Пустоте, облизал пересохшие губы, сперто сглотнул. Ответом мне был далекий шелест листвы, прохладный легкий ветер приблизился, пробудил мурашки по всему телу и полетел дальше, вглубь леса.       Обострившимся до предела слухом или же фантазией, подсовывающей, как привыкла, мне свинью, я слышал невидимую даже самому внимательному глазу жизнь леса… Я чувствовал, как с той же скоростью, что и кровь в моих жилах, во всем, что окружало меня в тот момент, циркулируют соки; как вместе с тем информация о моем присутствии, о тугости веревки от ветки — по ней — достигает ствола, входит в землю, где распространяется по корням вокруг, эквиваленту сарафанного радио. Новый легкий порыв ветра решил прогуляться по лесу — и коже. Высокие травы по его приказу склонились к моим ногам, однако, видя лишь фантазией, я ощутил, как тонкие, но крепкие побеги вьюнка окольцовывают мои ступни, змеями поднимаются к икрам. В нос затянуло отчетливый аромат одеколона Антона; мокрая шершавая ветка беззвучно, под шелест листвы ее братьев, кольнула чувствительный бок, последовала за дернувшимся от нее телом, вскользь оцарапала ребра до приятной, сбивающей с толку дрожи. Сам лес озлобился на людей, веселья ради заставляющих природу проглатывать мусор, а я попался ему под руку в самый неподходящий момент… Корявую ветвь подменили две густо увешанные листьями: шелестя, они, точно щупальца инопланетной твари, изучали изгибы шеи, тяжко вздымающуюся грудь, вздрагивающий от всякого прикосновения живот да широко разведенные бедра… Невесомое скольжение по коже будоражило куда сильнее прямых давящих прикосновений; как и неизвестность происходящего со мной; как и огромное открытое пространство, не имеющее безопасных городских стен.       Прохладные капли росы приземлились одна за другой на вставший член. Нечто гладкое, силиконовое, сплошь покрытое неровностями, стимулирующими головку, обхватило ее с двух сторон, размазало влагу, заставляющую плоть пылать, совсем как в поезде… Через несомкнутые губы вырывалось сбивчивое тяжелое дыхание; сердце мое усилило удары и, казалось, способно стало пробить грудину, чтоб глотнуть немного свежего воздуха. Однако вряд ли это помогло бы ему успокоиться, как не помогало мне. Из-за покрывшей весь член смазки я чувствовал пульсирующий жар, как если бы невидимые губы легко смыкались кольцом вокруг головки. Вкруговую по ней рисовали узоры, крупные пупырышки этих двух невероятных языков или чем бы это ни было попадали порой в отверстие уретры, дразнили отзвуками приятной, едва осознаваемой боли, старались протиснуться под складки крайней плоти, окончательно сдвигая ее. Нечто такое же скользкое, с массажными буграми, начало чертить неспешно линию по внутренней стороне бедра — вверх… Поднявшись к промежности, оно продолжило след смазки по шву и всей поверхностью — шириной с пару пальцев — чувственно лизнуло сфинктер. Я не сдержал мычащий стон, зажатый меж двух сдвигающихся стен — меж двух стимуляций. Лес ответил на прорвавшийся на волю голос прохладой ветра и шелестом листвы. Мне чудилось, что в этом шуме — пересуды, осуждение и смех, подбрасывающие хворост в костерок стыда, потрескивающий у меня в груди… Сладостное истязание головки не прекращалась ни на секунду, в задницу все глубже вторгалось такое же «орудие пытки», эластичными буграми стимулируя поневоле расслабляющийся анус и стенки внутри. Не слыша собственных мыслей — вряд ли сохранив хоть одну, я уже дышал стонами; не заметил, как прогнулся в спине, на языке тела бесстыдно умоляя безжалостно расправиться со мной…       Вдруг живой лес отстранил от меня свои путы, послышался хлесткий звук, как если бы врач сдернул с кисти перчатку, только ниже, резиновее. Покрытое лубрикантом щупальце вместе с тремя сухими горячими пальцами коснулось ягодицы, в кольцо мышц уперся желанный член и без промедлений был втолкнут внутрь — неторопливо, но настойчиво раздвигал пульсирующую от нетерпения плоть, заполнял до предела… Игры в живой лес закончились, понял я в тот момент, когда окутанный ледяным парфюмом Антон прижался к моей спине разгоряченной грудью, губами впился в шею, словно вот-вот собирался воткнуть в нее клыки и напиться глинтвейном, приготовленным им в моих венах… Ветка захрустела: забыв про нее, я двинул отчасти уже затекшими руками, желая обнять через плечо потерявшуюся на три года часть своего естества. Его ладонь поднималась по моему плечу и предплечью, на запястье пальцы потянули за конец веревки, хитро запрятанный между тугими кольцами узлов, и руки мои, наконец, опустились, вот только остались в связке друг с другом. Никуда не делась и повязка.       Осторожно, не разъединяя извращенной «собачьей» сцепки, мы опустились на траву, корни неприятно уперлись мне в предплечья, тотчас запачкавшиеся землей. Посреди дикого вечернего леса — со связанными руками и повязкой на глазах, коленями стоя на влажной траве, а лбом к кистям и корням приникнув, — я раз за разом принимал член во всю длину; имеющий возможность лишь стонать от навязываемого экстаза, но не освободиться от него… Приближаясь к разрядке, Антон вновь позволил мне ощутить вес и тепло его тела. Рьяные рывки его бедер сводили с ума, давным-давно превратили нас обоих в бездумных зверей, подчиняющихся инстинктам, низменным желаниям!.. На плече у меня красовался розоватый укус, следы от зубов меркли быстро, но скорее, чем на коже б не осталось красноты, два животных стона-рыка сплелись воедино! Сперма выплеснулась внутрь меня — и на латексные напальчники на правой руке Антона, беспощадно выдаивающей мой член…       За стеной частого хрипловатого дыхания пел соловей и еще какая-то птаха, с обожанием в голосе подражающая ему на свой манер. Завалившись спиной на траву, как и Антон по правую руку от меня, я сдвинул повязку на лоб — оступился ослабевшим сознанием и чуть не свалился в небесную пропасть, прикрытую волнующимися кронами, будто гигантская ловчая яма.       — С ума сойти… — задыхаясь, проговорил я.       С улыбкой истинного морального удовлетворения Антон сдернул полупрозрачные розовые напальчники: один — с указательного и безымянного пальца, второй — с большого (их третий близнец валялся здесь же в траве, как и пустой пакетик от согревающего лубриканта).       — Как в старые-добрые, м?       Эти слова грели душу. Под пронизанным ветвями, точь-в-точь сосудами, изумрудным морем я тоже ощутил в полной мере, что все возвращается на круги своя — мы сами занимаем парную нишу, уготовленную нам чуть ли не самой судьбой…       — Змеи и лисы, ты говорил?.. — весьма запоздало опомнился Антон. — Надо бы тогда нам скорее отсюда убираться…       Я попытался встать, но слабость швырнула меня обратно на землю — мягким местом на не шибко комфортный для сидения корень… Точно синяк останется…       — Всегда диву давался: как ты так бодро вставал после секса… У меня сейчас ноги ватные, словно у новорожденного олененка…       — Дело практики, может. Отдохни, пока я все собираю.       Сквозь зеленую ширму, заслоняющую реку и противоположный берег, и внушительное расстояние я видел, как на главной улице, протянувшейся лентой на холм под пылающим ванильным небом, ласточки ныряют к земле за мошкарой: рискуют разбиться в крутом пикé, но в итоге получают награду за решительность и смелость.       — Завтра будет очень важный день, — проронил я вслух, крутя в пальцах сорванную осоку.       Антон, засовывающий все принесенное обратно в пакет, обернулся. Пружинисто кивнул:       — Да. Самый важный день из всех.       Я не понял, почему он так считает, не зная моих планов на завтра, но полностью согласился с ним — по своей причине, абсолютно отличной от его.