Совсем не мечта!

      Главная улица осталась позади; под жаром полуденного солнца мы шли мимо высокой церкви, возведенной из рыжего кирпича, как и тянущаяся по периметру церковной земли ограда. Сквозь черную решетку, торчащую из кирпичной ленты и прерываемую широкими кирпичными столбами, Антон глядел, как клочья облаков пролетают над куполами, будто цельное облако зацепилось за кресты и расползлось по швам. В остальном небо было чистым и не предвещало грозы. Прохожих было мало, в основном старушки в безрукавных тонких халатах, никто не торопился, все шли гуляючи или подолгу стояли на месте, отчего казалось, что время в этих краях тянется подобно густому меду. Переходя дорогу, мы смотрели по сторонам по привычке: машины проезжали редко, одна за полминуты от силы. Так что пинающие мяч через проезжую часть дети на той стороне улицы могли не бояться за свои жизни, как и прозябающие в этот час на работе родители.       Следующий квартал встретил нас белокирпичной пятиэтажкой. От стен, усеянных окнами и балконами, до тротуара оставалось достаточно свободного места, так что жители обустроили за решетчатым забором грядки с овощами, съедобными травами и цветами. Желтоватые головы клонили то в одну сторону, то в другую стройные стебли укропа, по натянутым меж колышков лентам вились огурцы. Низкие рябины перевешивались через ограду, норовили погладить пышной листвой по макушке. Ветер волновал ее, покачивал белье на веревках, кружевные тюли за открытыми окнами.       — На крыше этого дома молнией человека убило, — к собственному удивлению рассказал я, и Антон задрал голову, словно мог застать обрывок тех ужасных событий. — Когда мне было лет десять-двенадцать, однажды ночью приключилась сильная гроза. Гром был так громок, будто война началась. Одна из молний ударила в дерево у нашего дома, оно раскололось, отвалившаяся ветка повисла на проводах, рискуя их оборвать. А потом прозвучал удар еще страшнее, пусть и дальше от нас. Помню, под одеялом трясся, молясь, чтобы дом не загорелся и все обошлось… хотя всегда любил грозы и ничуть не боялся их… А наутро мы узнали, что во время грозы на крышу этой пятиэтажки покурить вышел мужчина, под козырьком стоял или вроде того, — и в него ударила молния. За секунду сожгла.       Услышанное слишком сильно диссонировало с ярким солнечным днем, нас окружавшим, так что Антон не особо проникся жутчайшей историей, хоть и угрюмо кивнул. В сотый раз за дорогу от отеля досюда я окинул скорым взором свою сумку, позаимствованную им. Проснувшись этим утром, я обнаружил, что лежу в постели один. Подушка была помята, но уже холодна; в ванной не шумела вода — Антона в номере не было. Дотянувшись до телефона, я отправил сообщение с вопросом: «Где ты?» Вместо внятного ответа получил лишь: «Скоро буду». Чтобы не терять время зря, я отправился в душ, а когда вернулся в спальню, Антон уже сидел на дальнем краю кровати и что-то активно, но бережно запихивал в мою сумку. Его спина мешала мне увидеть, что же переселяется из полиэтилена продуктового пакета в черную ткань, — Антон как будто специально загораживал от меня свои руки: услышав, что я выхожу из ванной комнаты, он засутулился, укрепил защиту очередной тайны.       — Я возьму твою сумку ненадолго? Все равно пустует.       — На здоровье. А что там у тебя?       — Не скажу, — очаровательно улыбнулся он, бросив взгляд через плечо. — Какие у нас планы на сегодня?       — Не скажу, — столь же добродушно ответил я, и Антон, усмехнувшись, застегнул на сумке молнию, а пакет свернул и сунул в боковой кармашек чемодана.       И вот теперь, даже не намекнув на спрятанный в сумке груз, Антон мерно вышагивал с нею. После событий вчерашнего вечера неизвестное содержимое чего угодно в руках Антона заставляло меня волноваться… Хотя о чем это я: когда-то он уже приволок ко мне домой сумку, полную секс-игрушек! Вот только сейчас явно не тот случай: сомневаюсь, что ему удалось бы найти во Льгове секс-шоп да и зачем; это просто я напрочь испорченный… Раз принес откуда-то, а не достал из чемодана, — купил. В большом белом непрозрачном пакете — что-то из супермаркета? Учитывая ассортимент товаров, эта мелочь мне абсолютно ни о чем не сказала… Проклятая интрига; я доверяю Антону, но привык опасаться его безграничной фантазии.       У ближайшего перекрестка меня атаковали воспоминания, яркие, тактильные, перебивающие реальность. Ладонями я ощутил ребристые пластиковые ручки сидячей коляски: ее колесики зацепились за поребрик, и если бы малютка-Лиза не была пристегнута ремнями, маленький-я выбросил бы ее случайно прямо на проезжую часть; с другой стороны дорогу перебегал счастливый я-подросток с деньгами, зажатыми в одной руке, и свернутым в петлю пакетом в другой — весь как на иголках, распираемый гордостью, ведь мне доверили важное дело! — самостоятельно купить буханку в хлебном и газету в ларьке. Множество версий меня цветными тенями расходились по улицам в различных направлениях: кто с пакетами, кто с ведрами — к колодцу за водой, кто вместе с молодой Лизиной матерью, в то время относящейся ко мне как к собственному ребенку и являющейся для меня второй мамой… Сбитый с толку иллюзорными двойниками, на вид куда более счастливыми, чем нынешний я, я не нашел в себе сил перейти проезжую часть, остановился у границы воспоминаний. Гигантский полупрозрачный пузырь покачивался на ветру: внутри него одноэтажный каменный дом был выкрашен в приятный глазу бледно-красный, но сквозь радужную пленку пузыря пробивалась реальность — отвратно розовые стены, безвкусица, точно бы намеренная попытка заставить глаза прохожих щипать и слезиться… Высокие кусты отделяли тротуар, пролегающий под окнами дома, от запыленной проезжей части. Там же, за стеной шиповника и пионов, из небольшой деревянной пристройки молчаливо торчала высокая двойная дверь. За ней начиналась лента шиферного забора, прерываемая уже за кустами всего раз — еще одной внушительной дверью — калиткой. Изгибистый узор тонких желтых газовых труб тянулся вдоль забора прямо по тротуару, словно чудной, совершенно неуместно установленный спортивный турник. В пузыре воспоминаний изменен был только цвет дома: все остальное я помнил — и никак не мог сам в себе разобраться, легче на душе от почти идеального совпадения картинки или тяжелее…       «А если и правда по-другому, ты расстроишься?.. Тогда зачем ехать?..» — аукнулись гулким эхом в черепной коробке недавние слова Кати. Я стоял неподвижно, будто ожидал, пока на воображаемом светофоре зажжется зеленая лампочка… Нескончаемо долго горел красный свет.       — Все… в порядке?.. — обеспокоенно заглянул мне в глаза Антон. Я должен был бы ему ответить, чтобы зря не волновать, но по пояс увяз в топи размышлений — и потому лишь поморщился. «Подожди минутку… Мне нужно время…» Он едва заметно кивнул, словно мог расслышать мои мысли, терпеливо замер рядом, глядя, как и я, на «размалеванный как шлюха» дом.       …Там, за толстыми стенами, не могло все остаться как прежде. Новые владельцы обязательно все изменили под себя, распечатали огромные двойные белые двери, в моем детстве покрытые глянцевой краской как броней, ведь вели с нашей половины дома в соседскую, почему и были закрыты намертво, сколько я себя помню. В комнатах я не найду ни клочка потерянного детства. Во дворе не увижу знакомых растений и троп между грядками. А если и удастся выискать хоть что-нибудь сердцу родное — что дальше?.. Для одной лишь попытки мне придется просить разрешения войти у владельцев дома, быть приветливым и вежливым с людьми, в далеком прошлом отравившими моего кота: ребенок еще мог улыбаться тем монстрам, будучи жертвой взрослых интриг, следуя не своим правилам, но в мои годы поступать так же означает предать светлую память о том, чей окоченевший трупик я нашел в этих самых чертовых зарослях…       Я приехал во Льгов, чтобы попрощаться не с домом — со всем этим городом, так как покидая его в последний раз, не успел это сделать по-человечески — полагал, что следующим летом, как водится, обязательно вернусь!..       К удивлению Антона, я перешел дорогу не прямо, а по диагонали, держась от розового дома как можно дальше. Сквозь просветы в высоких густых зарослях он буравил меня ледяными окнами, завешанными снежными тюлями; я не чувствовал, что отвернулся от старого друга, узнавшего меня спустя долгие годы, — я проходил мимо родного-знакомого, одержимого демонической тварью, и внутри, кроме этой злобной сущности, не осталось уже ничего…       Разумеется, Антон следовал за мной, куда бы я ни направился. Мы шли по проезжей части, совершенно пустой; позади был слышен редкий шум моторов — машины скатывались с холма в сторону большого моста, порой нехотя ползли в обратку, как уставшие бегуны в гору. Растущие кто как хочет высокие деревья и кусты в тени держали тротуары, зато центр дороги ошпаривало полноценное летнее солнце. Справа еще не оборвался шиферный забор бывшего семейного участка; я свернул на наклонный ковер газона, если так вообще можно величать траву, росшую здесь всегда, задолго до прихода людей с их домиками, огородами и заборами. Из бетонного пятака торчала металлическая колонка. Из-под синей краски пробивалась ржавчина, и одно это да сама проклятая синяя краска напомнили мне, как у подобной же штуки родственники отмывали руки у кладбища после приведения могил в божеский вид. Я надрывал пекущийся на солнце мозг изо все сил, но так и не смог вспомнить, была ли колонка синей в моем детстве.       — Подержи мне колонку, — попросил я, сунув руки под длинный тонкий кран, снабженный крючком для ведерной ручки.       — Я… не понимаю, чего ты хочешь от меня сейчас, — растерялся Антон.       Я указал выпученными глазами на параллельную крану жердь, такую же тонкую, длинную и не менее синюю. Антон свободной рукой — не без боязни сломать это торжество инженерной мысли — навалился на ручку, и в ладони мне ударила сильная струя ледяной воды. Отскакивающие от кожи струи поменьше с освежающим ум журчанием падали на шиферный желоб, у которого, я помню, вечно собирались осы на водопой, но сейчас было пусто. Горстями я выплескивал колющую иллюзорными льдинками воду в лицо и на шею, словно наказывал себя за так и тянущийся в сторону родного забора взгляд. Там, на шифере, еще и жуки-солдатики в красных мундирах выстроились чуть ли не в стрелку… Валить на них вину было очень удобно.       — Вот в этом доме, — указал я на зеленый двухэтажный, когда мы прошли чуть дальше от гигантского надгробия моему детству, — жил большой черный пес Малыш. А в том, подальше, — маленькая собачонка Кнопочка.       — А люди?       — Что?       — Ну, их хозяева — кем они были?       — Понятия не имею, — удивленно пожал я плечами: Антон спросил это как нечто само собой разумеющееся, но откуда мне знать! — О, Малыш был душой всей улицы: стоило ему выйти за ворота, вокруг быстро собирались собаки с ближайших домов!       Все это время Антон взирал на меня с застывшей полуулыбкой, словно я говорил о чем-то, что ведать вообще не должен, так как для человека, а не собаки, это чуть ли не противоестественно.       — Что? — вздернул я брови.       — Ничего, — лишь шире улыбнулся он. — А кошки тут твои знакомые жили?       Охотливо я пустился в рассказ про соседскую кошку; мерные шаги спускали нас с очередного холма. По бокам сменялись типичные деревенские домики да рельеф листвы. Впереди бесконечная безлюдная дорога петляла из-за неровностей склона, посему цель нашего назначения скрывалась за верхушками темных широколиственных деревьев, словно мы двигались в тупик «живого» лабиринта.       Последнее перед одинокой асфальтной рекой ответвление дороги заставило Антона внезапно остановиться. Слева на просторной лужайке перед дряхлеющим деревянным домишкой гордо вышагивали гуси. У покосившегося частокола на траве, как в ленивом гнезде, сидела пухлая курица, а поблизости, средь гусиных перепончатых лап, с развеселым писком носились солнечные комочки-цыплята. В глазах остолбеневшего молодого мужчины, чаще спокойного, умеренно отстраненного, я видел все те же искорки детского любознательного восторга, какие зажгла в нем вчерашняя лошадь.       — Хочешь подойти поближе? — больше предложил, чем спросил я.       — А разве можно?..       — Ну а почему нельзя-то: они же с этой стороны забора, на общественной земле. Только не наступи ни на кого.       Финальные слова я зря добавил: Антон побледнел на несколько тонов, ведь искренне страшился не заметить юркнувшего под подошву цыпленка. Сумку поставить было некуда, отдавать ценную ношу мне Антон не собирался, так что, прижав ее к груди, как ребенок плюшевого мишку, он осторожно начал красться в сторону птичьего райка. Едва нога Антона ступила на траву, слишком смелого чужака подметил самый крупный снежный гусь, до этого момента сонно пощипывающий зелень под окнами. Он непрестанно следил за аккуратной поступью Антона, ведя расположившейся на жирафьей шее головой с кулачок, словно то не клюв рыжел меж зорких глаз, а дуло снайперской винтовки. Я думал, что этим настороженность пернатого стража и ограничится, — только потому ничего не сказал зашедшему в центр лужайки Антону. Однако стоило ему остановиться, наклониться к траве и начать тянуть руку к пищащему пушистому цыпленку, альфа-гусь раскатисто захлопал необъятными крыльями! Антон отшатнулся, другие птицы, напуганные звуком, тоже, а пузатый колосс — непутево, вразвалочку, с растопыренными крыльями — по-пингвиньи побежал в атаку! За один широчайший прыжок Антон вернулся на больше пыльно-песочную, чем заасфальтированную дорогу, вот только у гуся сие не отбило охоту подраться! Булькающе гагача, он шатко перебирал апельсиновыми лапками — с завидным усердием преследовал противника!       — Э-эй! Какого?!.. — вырвалось у Антона. На секунду застыв, он подпустил гуся слишком близко, и тот в озлобленном щипке выдрал несколько волосинок с вражеской икры. — Ай! М-Марк, что делать?!       — Беги?.. — в недоумении развел я руками.       Побег на дальнюю дистанцию Антон посчитал делом бесчестным, а может, не сообразил, пребывая, как и я, в истинном шоке от происходящего, потому бросился накручивать вокруг меня круги, а за ним — бухтящий, чуть ли не катящийся вдогонку, как большой дутый перьевой мяч, гусь! Чтоб история с насильной эпиляцией не повторилась, Антон выбрасывал ноги вперед, отчего тело его было не перпендикулярно земле, а комично-диагонально, будто бы вот-вот он должен был превратиться в мультяшку и уж после этого точно дать по газам — с рисованными густыми облачками пыли вместо ног. С сумкой, неизменно прижимаемой к груди, особо не побегаешь! — да и как только между Антоном и воинственным гусем расстояние критически увеличивалось, гениальная птица смекала, как выгодно это использовать: оббегала меня с другой стороны и настигала Антона с фронта! Когда гусиный стратег впервые провернул этот трюк и Антон, не среагировав вовремя да угодив в ловушку, получил щипок за пальцы левой ноги, последний, обреченный, видимо, весь день носиться вокруг меня с сумкой, исторг громкий матерный возглас, такой душевный, отчаянный, что я разразился беззвучным смехом, согнувшись в три погибели!       — ЗДЕСЬ НЕТ!.. НИЧЕГО СМЕШНОГО! — на всю улицу проорал покрасневший Антон, отпрыгнув от клацающего клюва и возобновив прыжковую пробежку по кругу. Гусь, издавая победное «Га-га-га!», с юношеским задором заторопился вдогонку!       — Оши… Ошибаешься!.. — простонал я сквозь смех и слезы. Казалось, отпусти я содрогающиеся бока — и все тело лопнет от напора хохота, точь-в-точь мыльный пузырь!       Калитка углового дома, у которого птицы и паслись (ныне, к слову, всецело наблюдая за успехами собрата на военном поприще), со скрипом распахнулась, и со двора вышла миниатюрная старушка с длинной тонкой хворостиной. Она походила на снеговика, слепленного из двух совершенно не подходящих по размеру шаров: тело (на малюсеньких коротких ножках) было большим, натягивало ткань цветастого халата до предела, голова же, покрытая платком в тон, напротив, так что издали старушку легко было принять за летящий по ветру халат, похищенный особенно строптивым порывом прямо с бельевой веревки. Представшая взору пенсионерки картина не шибко удивила ее! Не раздумывая ни секунды, бабулька понеслась к нам, грозно величая гуся то так, то эдак; понимай тупоклювый боец человеческую речь, наверняка бы обиделся! Старушка запросто влилась в творящееся вокруг меня сумасшествие и, со свистом размахивая хворостиной, бросилась в погоню за гусем — а он за Антоном — не останавливающимся ни на миг — по кругу! Эта человеческо-гусья карусель свалила меня задницей на прогретую солнцем дорогу, сил хохотать уже не осталось — я плакал, страдая от ноющей боли в челюстных суставах!..       До того, как я бы загнулся от смеха, бабуська таки нагнала гуся, стеганула его хворостиной, грозно обругав, и осознавшая проступок птица испуганно, но без капли раскаяния важно поковыляла обратно к дому. Запыхавшийся Антон опустил руку с сумкой, выдохнул:       — Извините… — и схлопотал той же хворостиной по попе! Не способный больше смеяться, я истерически взвизгнул — и болезненно икнул в наказание. — Ау! Да что с Вами не так?! — гусем зашипел Антон в спину ковыляющей прочь старушенции. Она не обернулась. Длинношеего белоперого воителя гусино-цыплячий народец встречал как героя!       Антон был зол, пристыжен, но от неприглядных эмоций не осталось ни следа, как только он перевел взгляд на меня, жалобно икающего в пыли и вытирающего слезы.       — Ты очень плохой человек, — от души улыбнувшись, произнес он и подал мне руку.       — Я знаю… Ик!.. Но ты бы сам не сдержался…       — Не сомневаюсь.       Уединенно порывшись в сумке (вновь закрывая ее собой и от меня, и от солнца), Антон достал бутылочку воды и протянул мне как лекарство от икоты.       — А что там у тебя еще есть — в волшебной сумке?       — Если найдешь место, где мы могли бы спокойно отдохнуть, — увидишь.       — Такое место будет!..       Игнорируя горделивый гогот гуся позади, мы продолжили путь — по дороге узкой, кою с обеих сторон обступали зеленые стены, из-за чего казалось, что забрели мы в дремучий лес — приветливый, пока светит солнце. Впереди зелень расступалась, и взору открывался — с каждым шагом все больше — вид на бескрайний луг и разлившееся поперек него озеро. Справа от дороги разбежались деревья да кусты; гнездились огороды, обтянутые колючей проволокой — в такой погожий денек и она выглядела не шибко отталкивающе! Песок желтел лишь у спуска к воде, все остальное пространство захватила трава. Незаметно она переходила в камыши и рогоз, тянущиеся к солнцу со дна озера, так что невнимательный гуляка, замечтавшись, вполне мог ненароком упасть прямо в воду.       Этот пляж по степени переполненности и загрязненности, увы, не уступал речному, потому у самого берега мы свернули налево и пошли прочь от уставших загорающих матерей и мутящих воду детишек. Здесь дорогу представляли две земляные полосы, проложенные шинами, да колючая трава между ними. У противоположного берега воду затянула ряска, средь нее покачивались на мелкой ряби листья кувшинок и сами они, желтые, жесткие, вечно покрытые какой-то слизью, но все равно по-своему красивые. Тянуло совершить бессмысленный романтический жест: скинуть майку и сланцы, прыгнуть в озеро, переплыть его и вернуться с кувшинкой — вручить ее Антону, будто упавшую с неба звезду, вот только сколько времени потребуется на такое водное приключение? Антон и так целое утро таскается с тяжелой, должно быть, сумкой, и проявлением истинной любви, широким благородным жестом будет решение поторопиться и найти уже место для отдыха.       Сделать это быстро было невозможно: все-таки озеро обойти — не дворик пересечь. Обернувшись на полпути, я увидел склон холма и наиболее знакомую часть Льгова, на нем расположившуюся: отсюда можно было без труда приметить и церковь, и белокирпичную пятиэтажку, и крышу нашего бывшего дома… Однако я шел дальше, и не думал сбавить темп — впереди ждало нечто прекрасное, чего я должен достичь не очередной порции ностальгии ради, а дабы облегчить ношу Антона — буквально.       По гигантской бетонной трубе, внутри которой дремали ужи, репетировали хоровое пение лягушки, эхом журчал ручей, чтобы левее пополнить спящие воды болота, мы перешли условную границу луга. На приличном расстоянии сочную салатную траву щипала группка коров: раньше тут паслись стада, но с годами почти никого не осталось; пусть город-Льгов рос по чуть-чуть и облагораживался, деревня-Льгов умирала… Далеко-далеко перед возвышающимися, как горы, лесами торчали редкие великаны-столбы ЛЭП. По идее, чтоб не оставаться на солнцепеке, нам следовало преодолеть еще и сам луг — ближе дерево не найти, но вата кучевых облаков заслонила солнце, просветов в этой небесной перине не было, так что я принял решение остановиться посреди травяного моря.       — Такое место устроит?       — Вполне, — озираясь, кивнул Антон. — Отвернись.       — Детский сад, вторая группа, — буркнул я, на деле довольный, счастливый даже, быть может!       Пока я грел лицо и плечи в свете сияющих облаков, позади что-то шуршало, булькало, постукивало, щелкало. «Машину времени он там, что ли, строит!» — хихикнул я себе под нос. Досюда с пляжа птичьей песнью долетал детский смех. Воздух пах свежестью, летом. И чем больше я принюхивался, тем больше аппетитных ароматов в нем появлялось. Наверное, плоды самоубеждения от голода: ели-то мы только утром…       — Можешь смотреть.       Я обернулся, но впереди увидел только горизонт, где луг боролся с синевой; пришлось опустить взгляд себе под ноги. Траву примял большой плед, позаимствованный из номера отеля. В центре него ютились раскрытые пакеты с ягодами и фруктами, выпечка, коробки сока, бутылки газировки, а за этим внушительным пиром на коленях сидел Антон. Он глядел на меня снизу вверх с непередаваемой, совершенно неясной мольбой в глазах, отчего мне подумалось на секунду, что в замерших перед грудью руках он держит футляр с кольцом или вообще свое сердце. К превеликому счастью, там оказался распахнутый магазинный контейнер не то с маленьким тортом, не то с кексом-переростком, из середки которого торжественно торчала зажженная свеча. Те щелчки, что я слышал, — зажигалка, как назло отказывающаяся работать…       — У… У меня день рождения… — запоздало осенило меня, и Антон кивнул, поджав губы.       — Как я и сказал: самый важный день из всех. Мы встретились уже после твоего дня рождения, а последующие провели вдали друг от друга, так что… С днем рождения тебя. За все пропущенные мною праздники.       У сердца крыльями била маленькая птичка, и по вине ее рваных движений напрочь сбивался мой пульс!.. Задыхаясь от накатывающих волн внутреннего восторга, я с растерянной полуулыбкой тоже опустился коленями на плед.       — Загадывать желание?       — Если хочется.       — Пусть наши дороги больше не разойдутся, — предельно серьезно сказал я и задул похожий на цыпленка огонек.       — Обычно загадывают про себя, — как бы невзначай произнес Антон, опустил коробку с тортом на свободное место и подобрал валяющийся рядом с зажигалкой перочинный ножик — чтобы разрезать десерт.       — Раньше я тоже не озвучивал желания: потому что загадывал их, надеясь на помощь свыше. Но в ответе за исполнение этого желания — ты и я. Как и практически за все в наших жизнях. Особенно четко я осознал это, пока тебя не было рядом. Эти три года… — тихо добавил я, словно Антон мог подумать, что я говорю о минутах, пока он был в ванной в нашем номере. Нож замер. Антон поднял голову, но смотрел не на меня, а куда-то вниз, точно бы сквозь пространство и время — в свои одинокие годы. — Было невыносимо, если честно. Временно лечила поэзия, если удавалось найти в ней отголоски того, что я имел, но не ценил, или пришедшей на смену боли…

«Мне показалось, что была зима, Когда тебя не видел я, мой друг… Какой мороз стоял! Какая тьма!.. Какой пустой декабрь царил вокруг… …Казалось мне, что все плоды земли С рождения удел сиротский ждет. Нет в мире лета, если ты вдали… Где нет тебя, и птица не поет…»

      — …Я бы обнял тебя, но боюсь еду и напитки опрокинуть, — сверкнул заметно повлажневшими глазами Антон.       Мы чокнулись коробочками мультифруктового сока. Счастливые донельзя, принялись уминать праздничный мини-торт, держа куски салфетками. Облачная простыня миновала, солнце теплыми ладонями погладило нас по волосам, ветер принес озерную прохладу и стрекотание кузнечика.       — Может, приедем сюда на следующий год? — вдруг предложил Антон, и я опешенно повернулся к нему.       — Ты серьезно?..       — Ну да. Возьмем с собой Катю. Лизу. Везунчика! Нам тут вдвоем «не соскучиться», а представляешь, как впятером будет здорово?       — А может… вшестером?..       — М? — вопросительно хмыкнул Антон, уже успевший сунуть за щеку остатки торта.       — И мою мать… Я имею в виду… если ты не собираешься снова улетать куда бы то ни было, а все-таки решишься исполнять мое сегодняшнее желание постоянно, нам стоит, наверное… ей рассказать…       — Твоей матери?! — удивился он так, словно уже ее знал и довольно хорошо… — Ты решай, а то меня это как-то… У меня ведь никогда не было матери… А какая она?       — Ну… Она довольно сложный человек.       Услышав это, Антон ухмыльнулся и зачерпнул из пакета горсть мелкой сладкой клубники.       — Значит, мы точно поладим! «Рыбак рыбака…»       «Искренне в этом сомневаюсь…» — улыбчиво подумал я и, набрав полные легкие свежести, окинул спокойным взором луг, коров, леса.       Одинокая трехлетняя… какое там! — почти тридцатилетняя зима подошла к концу!

Наступает счастливое вечное лето.